admin / 10.02.2020

Бунин о других писателях

Знаменитые сплетники

Сплетни — это когда вы слышите то, что вам нравится, о тех, кто вам не нравится. Э. Уилсон

Этот пост лежал в черновиках целую вечность! Настало время выйти из сумрака! Итак, однажды я наткнулась в интернете на такую примечательную схемку, компактно вмещающую в себя 16 высказываний Ивана Алексеевича Бунина о других писателях и поэтах. Я уже делала пост о Бунине в 2014 году, но в нем ни о чем таком не упоминалось. В посте ничего не видно, рекомендую увеличить схему, нажав сюда или открыв изображение в новой вкладке (правая кнопка мыши). Перечислю «героев» по часовой стрелке, начиная с левого верхнего угла:

Исаак Бабель — «один из наиболее мерзких богохульников»
Марина Цветаева «с ее непрекращающимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах»
Сергей Есенин: «Проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой!» и т.д. по кругу, перепечатывать не буду, на увеличенной схеме будет видно:
Анатолий Мариенгоф
Максим Горький
Александр Блок
Валерий Брюсов
Андрей Белый
Владимир Набоков
Константин Бальмонт
Максимилиан Волошин
Михаил Кузмин
Леонид Андреев
Зинаида Гиппиус
Велимир Хлебников
Владимир Маяковский

Мне стало любопытно, и я решила поискать в сети другие подобные высказывания писателей друг о друге. Наиболее понравившимися делюсь с вами:

♣♣♣ ♣♣♣

Иван Бунин о Максиме Горьком: «Вот уже сколько лет мировой славы, совершенно беспримерной по незаслуженности, основанной на безмерно счастливом для ее носителя стечении не только политических, но и весьма многих других обстоятельств — например, полной неосведомленности публики о его биографии».

♣♣♣ ♣♣♣

Иван Бунин о Владимире Маяковском: «Маяковский останется в истории литературы большевицких лет как самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства, по части литературного восхваления его и тем самым воздействия на советскую чернь».

♣♣♣ ♣♣♣

Еще одна интересная цитата Бунина о Набокове (Сирине), хотя, конечно, больше о себе: » Я думаю, я повлиял на многих. Но как это доказать, как определить? Я думаю, не будь меня, не было бы и Сирина (хотя на первый взгляд он кажется таким оригинальным).»

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков о Федоре Достоевском: «Безвкусица Достоевского, его монотонное копание в душах людей, страдающих префрейдистскими комплексами, его упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства – всем этим трудно восхищаться»

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков об Эрнесте Хэмингуэе (1972): «В умственном и интеллектуальном плане он безнадежно юн. Ненавижу его истории о колоколах, мячах и быках» (в оригинале лучше: «about bells, balls, and bulls»).

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков о Томасе Манне: «Крошечный писатель, писавший гигантские романы».

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков о Николае Гоголе: «Когда я хочу, чтобы мне приснился настоящий кошмар, я представляю себе Гоголя, строчащего на малороссийском том за томом «Диканьки» и «Миргорода»: о призраках, которые бродят по берегу Днепра, водевильных евреях и лихих казаках».

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков о Уильяме Фолкнере: «Летописец початков кукурузы. Считать его произведения шедеврами — абсурд. Ничтожество».

♣♣♣ ♣♣♣

Владимир Набоков о романе Бориса Пастернака: «Доктор Живаго»: «Ненавижу. Мелодраматично и дурно написано. Считать его шедевром — абсурдное заблуждение. Пробольшевисткий роман, исторически неверный. Жалкая вещь, неуклюжая, тривиальная, мелодраматичная, с избитыми ситуациями и банальными совпадениями».

♣♣♣ ♣♣♣

Уильям Фолкнер о Марке Твене: «Продажный писака, который в Европе считался бы четверосортным, но которому удалось очаровать нескольких замшелых литературных скелетов, которых давно пора отправить в топку, местным колоритом, интригующей поверхносностью и ленью»

♣♣♣ ♣♣♣

Уильям Фолкнер об Эрнесте Хемингуэе: «Он никогда не был известен тем, что писал слова, которые могли бы заставить читателя открыть словарь».

♣♣♣ ♣♣♣

Эрнест Хемингуэй о Уильяме Фолкнере : «Вы когда-нибудь слышали о том, кто нещадно закладывают за воротник прямо во время работы? Точно, это – Фолкнер. Он занимается этим настолько регулярно, что я прямо посреди страницы могу сказать, когда он сделал первый глоток»

♣♣♣ ♣♣♣

Марк Твен о Джейн Остин: «У меня нет прав критиковать книги, и я не делаю этого, кроме случаев, когда я их ненавижу. Мне часто хочется критиковать Джейн Остин, ее книги так меня бесят, что я не могу скрыть свое бешенство от читателя, по этой причине мне приходится останавливаться, стоит только начать. Каждый раз, когда я открываю «Гордость и предубеждение», мне хочется размозжить ей череп ее собственной берцовой костью»

♣♣♣ ♣♣♣

Фридрих Ницше о Данте Алигьери: «Гиена, которая пишет поэзию на могилах»

♣♣♣ ♣♣♣

Шарль Бодлер о Вольтере (1864): «Во Франции на меня все наводило скуку – и основной причиной был Вольтер… король простофиль, мнимый принц, анти-творец, представитель уборщиц»

♣♣♣ ♣♣♣

Сэмюэль Батлер о Гёте (1874):»Я прочитал перевод гетевского «Вильгельма Майстера». Это хорошее произведение? По мне, так это самая ужасная книга из тех, что я когда-либо читал. Ни один англичанин не написал бы такой книги. Я не могу припомнить ни одной хорошей страницы или мысли… Если это действительно Гёте, то я счастлив, что не стал, в свое время, учить немецкий»

♣♣♣ ♣♣♣

Марина Цветаева о Пастернаке: «Он одновременно похож на бедуина и его лошадь»

♣♣♣ ♣♣♣

Интересное объяснение тренировки своего писательского мастерства предложил Эрнест Хемингуэй: «Я начал очень скромно и побил господина Тургенева, — откровенничал Хемингуэй. — Затем — это стоило большого труда, — я побил господина де Мопассана. С господином Стендалем у меня дважды была ничья, но, кажется, в последнем раунде я выиграл по очкам. Но ничего не заставит меня выйти на ринг против господина Толстого».

♣♣♣ ♣♣♣

Шарлотта Бронте о Джейн Остин (1848): «Я не знаю, почему все в таком восторге от Джейн Остин. Я бы не вынесла жизни вместе с ее элегантными, но ограниченными героями»

♣♣♣ ♣♣♣

Герберт Уэллс о Бернарде Шоу: «Тупоумный ребенок, орущий в поликлинике».

♣♣♣ ♣♣♣

Элизабет Бишоп о Дж. Д. Сэлинджере: «НЕНАВИЖУ ! Мне понадобились дни, чтобы осилить эту книгу, страница за страницей, краснея за него за каждое следующее глупое предложение. Как они позволили ему это издать?»

Это всё, что мне хватило сил и терпения насобирать в сети. Спасибо за внимание! Надеюсь, было интересно!

«Я никогда не мог смотреть на Ивана Алексеевича, говорить с ним, слушать его без щемящего чувства, что надо бы на него наглядеться, надо бы его наслушаться, – именно потому, что это один из последних лучей какого-то чудного русского дня…».

Г. Адамович

«…Интерес к Бунину, когда его не издавали, для большинства читателей был просто беспредметен. Вот так и я до войны Бунина не читал, ибо в Воронеже, где я жил тогда, Бунина достать было невозможно. Во всяком случае, его не было у тех людей, кого я знал. <…>
Бунин – писатель огромного таланта, писатель русский, и, конечно же, в России у него должен быть большой читатель. Думаю, что читатель Бунина значительно превышает тиражи его книг.
По живописи, по чувству слова (а у Бунина оно поразительное) рассказы его, написанные в эмиграции, быть может, и не слабей прежних его вещей. Но как бы ни была важна эта сторона художественного творчества, главным всё-таки остается то, ради чего пишется вещь. А вот это главное во многих рассказах не представляется значительным (я имею в виду эмигрантский период).
Оказал ли Бунин на меня влияние? Мне кажется, нет. Но не уверен, так как я одно время определенно испытывал влияние Шолохова, а Шолохов, несомненно, испытал на себе сильное влияние Бунина. Но я это понял позже, когда Бунина прочел».

Г. Я. Бакланов, 1969 г.

«Бунин – явление редчайшее. В нашей литературе, по языку – это та вершина, выше которой никому не подняться.
Сила Бунина ещё и в том, что ему нельзя подражать. И если можно у него учиться, то только любви к родной земле, познанию природы, удивительной способности не повторять никого и не перепевать себя, – это ведь тоже относится к эмигрантскому периоду. И самое главное – люди, русские люди, которых он знал, любил, с которыми не расставался и отставил нам в наследство».

С. А. Воронин

«Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звёздного сияния его одинокой страннической души».

М. Горький

«Тихая, мимолётная и всегда нежно-красивая грусть, грациозная, задумчивая любовь, меланхолическая, но лёгкая, ясная «печаль минувших дней» и, в особенности, таинственное очарование природы, прелесть её красок, цветов, запахов – вот главнейшие мотивы поэзии г. Бунина. И надо отдать справедливость талантливому поэту, он с редкой художественной тонкостью умеет своеобразными, ему одному свойственными приёмами передавать своё настроение, что заставляет впоследствии и читателя проникнуться этим настроением поэта и пережить, перечувствовать его».

А. И. Куприн

«Я вижу… вдохновлённую красоту Ваших рассказов, обновление Вашими усилиями русского искусства, которое Вы сумели обогатить ещё больше и формой, и содержанием».

Ромен Роллан

«Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример – как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму».

А. Н. Толстой

«Проза Бунина не столько проза поэта, сколько проза художника – в ней чересчур много живописи».

Ю. В. Трифонов

«Наша великая литература, рожденная народом русским, породила нашего славного писателя, ныне нами приветствуемого, – И. А. Бунина. Он вышел из русских недр, он кровно, духовно связан с родимой землёй и родимым небом, с природой русской, – с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, со снегом и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами… – со всей красотой и богатством родной земли. Всё это – в нём, всё это впитано им, остро и крепко взято и влито в творчество – чудеснейшим инструментом, точным и мерным словом, – родной речью. Это слово вяжет его с духовными недрами народа, с родной литературой.
«Умейте же беречь…» Бунин сумел сберечь – и запечатлеть, нетленно. Вот кто подлинно собиратели России, её нетленного: наши писатели и между ними – Бунин, признанный и в чужих пределах, за дар чудесный.
Через нашу литературу, рождённую Россией, через Россией рождённого Бунина признается миром сама Россия, запечатлённая в письменах».

И. С. Шмелёв

ПОЧЕМУ НАБОКОВ НЕ ЛЮБИЛ ДОСТОЕВСКОГО?

Я думаю, вопрос «Почему Набоков не любил Достоевского?» можно было бы продолжить до бесконечности: «Почему Набоков не любил Стендаля, Тургенева, Максима Горького, Хемингуэя, Фолкнера, Пастернака, Томаса Манна» — и так далее. Правда, был все-таки один автор, которого Владимир Набоков любил, — и это был сам Владимир Набоков.
Оскар Уайльд (которого Набоков тоже не любил) в своем эссе «Критик как художник» писал: «Скверные художники вечно восторгаются друг другом. Они именуют свои восторги широтой вкуса и свободой от предвзятости. Но истинно крупный мастер не способен представить себе, что можно показывать жизнь и творить красоту не теми способами, которые он избрал для самого себя. Творчество целиком поглощает и растворяет в себе критическую способность, ему отпущенную. Оно не оставляет ничего, что пошло бы на суждение о других».
Поэтому, наверное, Набоков и не любил Достоевского. К тому же Достоевский был его антиподом, который совершенно иначе осмыслял мир, по-другому видел человека и литературу. Набоков говорил, что для него литература — это вопрос стиля, а не идей. Он считал Достоевского журналистом, обвинял в мелодраматизме; «драматический сумбур и пошло-фальшивый мистицизм», как Набоков писал в одном из своих эссе, его тоже отталкивали. Кстати, Достоевского не любили многие известные авторы, например тот же Иван Бунин.
Но несмотря на это, даже первые рецензенты таких произведений Набокова, как «Соглядатай» и «Отчаяние», проводили вполне оправданные параллели между Достоевским и Сириным (набоковский псевдоним довоенного периода), находили немало общего и в тематике произведений, и в главных героях — героях-одержимых. Так что отчасти Набоков отстранялся от Достоевского лишь декларативно: творчество Достоевского оказало неоспоримое влияние на русскую культуру, и даже такой эгоцентрик, как Набоков, не мог от него полностью освободиться.

Гумилев, Бунин, Булгаков, Набоков

Гумилев, Бунин, Булгаков, Набоков.
В конце 1989 года я приехал из Аргентины в Россию и вскоре окунулся в водоворот политической жизни. Произошло это против моей воли. Дело в том, господа, что я, нажив огромный сундук с жемчугом, золотом и бриллиантами, каким-то непостижимым образом вдруг оказался на несколько недель без всяких средств к существованию. Я не буду сейчас входить в детали, скажу только, что контейнер с моим сундуком застрял в одном из южных портов России, тогда как я очутился на Севере. Я слишком понадеялся на толщину моего бумажника и размеры моего банковского счета, недооценив запросы моего желудка. Через пару месяцев пребывания в Питере мой бумажник был уже почти пуст. О состоянии моего счета было бы уместнее сейчас помолчать вовсе. Хотя я по складу своего характера являюсь закоренелым моряком и предпочел бы жить вблизи моря, однако, поскольку в Москве у меня были кое-какие родственники, тогда как в Питере не было никого, я решил истратить последние деньги на железнодорожный билет до Москвы. Приехав в Москву, я стал наносить один визит за другим ко всем моим родственникам и давним знакомым, чтобы воспользоваться их кредитом до той поры, когда сундук попросится в мои руки. Я чуть было не сказал «сундук покойного» — вот оно влияние авантюрных романов!
Однако ни один из моих родственников или друзей не внял моим мольбам. Никто из них не верил в то, что я в дальнейшем смогу с ними как-нибудь расплатиться и вернуть долг. Мне не оставалось ничего иного, как принять предложение одного телеведущего, который пригласил меня участвовать в его телепередачах за десятку в день. Десять рублей было в ту пору дневным заработком среднеоплачиваемого пролетария. И я, господа, немного поартачившись, в конце концов согласился.
Когда я появился в студии, телеведущий с видимой радостью подошел ко мне, пожал мою руку и тут же сунул в нее микрофон.
— Вашим оппонентом будет вон тот седой полковник, — негромко затараторил он почти в самое мое ухо, — Возражайте ему!
— Да, но что возражать? — воскликнул я.
— Какая разница! Скажите первое, что придет в голову!
— Но я даже не слышал его вопроса! — изумился я, — Я только-только вошел!
— Скажите: «Гумилев так не думал!»
— Гумилев так не думал, — повторил я.
— Э нет, так дело не пойдет! — сказал телеведущий и вдруг, повернувшись к остальным, громко крикнул: — Все свободны. Завтра в девять утра без опозданий.
Мы с ним остались вдвоем. Телеведущий налил стакан боржоми и выпил. Затем он повернулся ко мне:
— Саргедон Ахиллесыч! Избегайте этих закрытых поз, перекрестных, тычущих, режущих и колющих жестов! Вы — сторонник рынка. Ваш оппонент — защитник отжившей коммунистической идеи. Что такое коммунизм? Это насилие, отсутствие свободы, устаревший взгляд на мир. Он дышит на ладан, как этот седой полковник. А рынок — это свобода, открытость. И вдруг у вас этот колющий жест! Зачем он вам? Вот — ладонь вытянутой руки вверх, жест открытый. Не нужно этого тыкания указательным пальцем. Вспомните Ленина! Какие у него были жесты? Идите сюда, вот альбом его фотографий. Вот иллюстрации его памятников. Поза и жесты открытые. Такой оратор вызывает доверие. Надо учиться даже у нашего противника. Учтите, что восемьдесят процентов информации, которую воспринимает зритель или наш собеседник, это не то, что мы говорим, а наши жесты, наша мимика, интонации нашего голоса. Важно не что мы говорим, а как мы говорим. Пусть ваш престарелый оппонент использует колющие и режущие жесты! Это участь коммунизма — применять насилие и быть закрытым для всех. Попробуем еще раз.
— Гумилев так не думал! — сказал я, стараясь придать своему голосу внушительность.
— Вот, несколько лучше, но еще много погрешностей. Вам, неспециалисту, они не видны. Знаете, как пианист работает над совершенствованием своего исполнительского мастерства? Он ежедневно играет массу упражнений, отрабатывая все элементы техники. Заметьте — элементы техники! Он специально уделяет каждому из элементов техники свое внимание. Сядьте в это кресло и представьте, что ваш оппонент заговорил о Горьком. Представили?
— Представил.
— Чем вы будете крыть его доводы?
— Я упомяну Бальзака.
— Нет, не то!
— Но он мой любимый писатель! — воскликнул я.
— Бальзак не годится в качестве той карты, которой можно крыть Горького.
— Что же годится?
— Бунин.
— Бунин? — спросил я и начал вспоминать, какой из рассказов этого писателя произвел на меня впечатление, но в моей памяти не осело ничего.
— Вы немножко не так произносите имя великого писателя. Букву «б» произнесите как бы с легким, еле заметным выхлопом воздуха после столь же легкого, еле заметного надутия щек. Воздух должен как бы вырваться из долго сдерживаемой темницы: Бунин, Бунин.
— Бунин.
— Вот! Чувствуете солидность теперь? Бунин. Произнося так это имя, вы сразите оппонента уже одной только интонацией голоса. Ваш оппонент заговорил о Шолохове — что предпримете?
— Скажу, что Бальзак …
— Дался вам этот Бальзак! Вспомните лучше Михаила Булгакова.
— Но я совсем не люблю Булгакова.
— А «Мастер и Маргарита»? — спросил мой наставник.
— Эта мистика, иррационализм мне не по душе. Я предпочитаю реализм и логику.
— Логика! — откинувшись в кресле, фыркнул телеведущий. Я невольно съежился и, желая изменить позу, почувствовал себя еще более неловко. Мой собеседник, снисходительно улыбнувшись, вновь обратился ко мне: — Вы чувствуете? А ведь я по сути дела ничего вам не сказал, не развил каких-либо суждений о том, что предпочтительнее — рациональное или нет. И вы уже мой! Поэтому следует отрабатывать все элементы техники. Произносите через каждые две-три секунды следующие имена: «Гумилев», «Бунин», «Булгаков», «Набоков». Давайте, давайте! Как скрипач или пианист ежедневно бьется над своей скрипкой или роялем, отрабатывая элементы техники, так и вы. Подойдите к зеркалу.
Я подошел к зеркалу и в течение полутора часов упражнялся перед ним в произнесении четырех достославных имен.
— Вы фальшивите! — выкрикнул вдруг, сидя в кресле, наставник, — Обратите внимание на звуки «г» и «б». Звуки «г» произносите благороднее, без малейшего даже намека на хохляцкие диалекты, звуки «б» произносите так, словно это истина, а не воздух, вырывается на свет божий. Повторяйте, повторяйте!
— Гумилев, Бунин, Булгаков, Набоков, — продолжал произносить я, размышляя о том, когда же ему, наконец, взбредет в голову расплатиться со мной хотя бы пятью рублями. Рано или поздно всему приходит конец. Вскоре в дверь студии постучали, и мой наставник поднялся с кресла. Я облегченно вздохнул. Вошло трое или четверо неизвестных, затем пришел оператор.
— Так, Саргедон Ахиллесыч, вы ведь хотите заработать, не так ли? — спросил телеведущий.
— Разумеется! — воскликнул я.
— Сеанс будет длиться около часа. Вступайте в диалог, отстаивайте свою точку зрения, но только не говорите, что вы разорились. Вы ведь бывший бизнесмен, как я понял?
— Почему бывший? Я не разорился!
— В самом деле? Странно! — произнес ведущий и тут же завертелся перед камерой, — Позвольте, уважаемые телезрители, вам представить …
Я не очень хорошо помню, что было в дальнейшем; мне очень трудно теперь восстановить в памяти весь ход этих теледебатов. Помню только один момент. Когда кто-то из моих оппонентов вдруг заговорил о Ленине, о пролетариате и т.д., я тут же вспомнил, как смотрел еще в мае у себя на шхуне, стоявшей в заливе недалеко от Буэнос-Айреса, теленовости и в них несколько драматичных эпизодов со Съезда депутатов СССР, заседания которого вел Горбачев. Эти воспоминания с такой силой нахлынули на меня, что я тут же львом набросился на своего оппонента:
— Ленин, вы сказали? Пролетариат? Но позвольте, это таким нафталином отдает! — и, не говоря ничего дальше, я внушительно и с явным чувством презрения к услышанному и сознанием собственного превосходства откинулся в кресло.
Когда запись передачи была закончена и все разошлись, телеведущий подошел ко мне и сказал в мой адрес несколько восторженных похвал:
— Про нафталин мне особенно понравилось. Жаль только, что вы упустили противопоставить идее Ленина о диктатуре пролетариата какую-нибудь в корне отличную от борьбы классов идею и не вспомнили Христа, Конфуция или Будду. Ну, на худой конец, хотя бы кого-нибудь из отцов церкви, живших веков этак десять назад. Жду вас завтра снова в студии, Саргедон Ахиллесыч! — с улыбкой заключил он и сунул мне в руку три десятирублевых бумажки.
Но мне не пришлось более быть на студии и участвовать в теледебатах. Из южного порта прибыл, наконец, контейнер с моим сундуком и другими вещами. Однако рассказ, тем не менее, требует некоторого продолжения. Когда в конце 90-х годов я, в числе других бизнесменов, был приглашен на устроенный Лужковым банкет, то случайно встретил там и моего наставника-телеведущего. Я пригласил его спуститься в туалет на первый этаж и, поставив там перед зеркалом, вытащил из кармана несколько стодолларовых купюр:
— Повторяйте, дружище, перед зеркалом: «Бальзак! Бальзак! Бальзак!» Повторяйте, не стесняйтесь, и тогда эти бумажки будут ваши. Можете произносить букву «б» без всяких ухищрений, а просто. Вот добавлю вам еще несколько бумажек. Что же, мне так и уйти? Больше у меня с собой денег нет.
— Ладно, давайте сюда! — и тележурналист протянул руку.
— Повторяйте на протяжении часа, через час я загляну! — с этими словами я сунул в его руку деньги и поднялся на второй этаж. Я уже забыл и о нем, и о Бальзаке, предаваясь поглощению вин и курению сигар, как вдруг случайно нащупал в кармане еще одну стодолларовую бумажку. Тут же я вспомнил Жар-птицына и, подумав о том, что рассказ покажется ему веселее, снова спустился в туалет. Ведущий стоял перед зеркалом и все еще произносил имя Бальзака.
— Вот что, дружище, — обратился я к нему, — Я нашел у себя еще сто долларов, которые будут ваши, если в оставшееся время вы будете оттачивать элементы техники на произнесении имени Горького. Я не такой уж большой любитель его творчества, но у меня есть приятель, который является приверженцем социалистического реализма. Букву «г» тоже можете произносить как вам будет угодно.
Сунув в карман его пиджака еще сто долларов, я вышел из туалета и пошел на террасу обсуждать в стороне от посторонних глаз с двумя-тремя знакомыми бизнесменами подробности одной предстоящей аферы.
САРГЕДОН ЗОЛОТОПЯТОВ. Москва. 22 июля 2010г.

Сущность русской жизни. 3 книги об Антоне Чехове

29 января исполняется 158 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова. Дата не круглая, но прочитать выдающиеся работы о жизни и творчестве великого писателя никогда не лишне

Текст: Александр Беляев
Фото: wikipedia.org

О ЖИЗНИ

Доналд Рейфилд. «Жизнь Антона Чехова», пер. с англ. Ольги Макаровой, «Б.С.Г.-Пресс»

Эта книга (в оригинале называется (Anton Chekhov: A Life) считается чуть ли не главной биографией автора «Каштанки» вообще. Книга вышла в 1997 году в Англии, автор — крупный ученый Дональд Рейфилд, специалист по русской и грузинской литературе. «Жизнь», ради которой он три года просидел в архивах, — дотошное исследование будней писателя. Кредо Рейфилда, как сам он его формулирует: «…ничего в этих архивах не может ни дискредитировать, ни опошлить Чехова. Результат как раз обратный: сложность и глубина фигуры писателя становятся еще более очевидными, когда мы оказываемся способны объяснить его человеческие достоинства и недостатки». Читателям, в том числе и русским, это скорее понравилось: «биография без глянца» — такой отзыв часто встречается.

Не все согласны с подходом и взглядом Рейфилда. В 2009 году, после очередного переиздания «Жизни» (книжка с узнаваемым силуэтом Чехова на обложке лежала во всех магазинах на самых видных местах), про нее резко высказался русский театральный критик, ныне покойный, Александр Соколянский. Фигура уважаемая и авторитетная в театральном мире, Соколянский практически обвинил Рейфилда в неумении читать текст: «Его толкования чеховских сюжетов плоски, как сочинение троечника, и нередко сомнительны (в «Дяде Ване», по Рейфилду, «городские жители расстаются с родственниками, подавленные их жалким существованием в оскудевшем поместье», — да неужто?; в «Вишневом саде» в финале «старшее поколение сохраняет свой авторитет, а у молодых рушатся планы и надежды» — это как же?). Хуже того: сообщаемое Рейфилдом иногда заведомо ошибочно. Ну не имеет тема «лжесвидетельства» никакого отношения к «Человеку в футляре» — вот не имеет, и все тут!»

Но при этом Соколянский признает ценность книги, которая есть

«Монография в 850 стр., написанная дотошным фактографом, отличным архивистом, но совершенно никаким литературоведом».

К счастью, есть другие литературоведы — да еще какие.

О ТВОРЧЕСТВЕ

А. П. Чудаков. «Поэтика Чехова. Мир Чехова: возникновение и утверждение», «Азбука-Аттикус», 2016

Один из главных чеховедов в мире — Александр Чудаков (1938—2005), который состоялся и как писатель: его автобиографический роман «Ложится мгла на старые ступени» получил «Русского Букера» дважды, в 2001 и 2011-м (уже как «Русский Букер десятилетия»). В 1971 году, будучи молодым еще ученым-филологом, Чудаков написал монографию «Поэтика Чехова», которая сразу же прославила автора в мире и вызвала ожесточенные споры. В 1986 году Чудаков пишет «Мир Чехова: возникновение и утверждение», которая тоже повлияла на изучение Чехова во всем мире.

Рекомендуем издание, где обе работы под одной обложкой. Эти тексты — глубокие филологические исследования, читать которые крайне увлекательно. Откуда взялся гениальный Чехов, что на него влияло, как он развивался? Чем так важен родной город писателя, Таганрог? Важен: это не деревня, как нам, возможно, кажется, это город-порт, и своеобразный космополитизм, европейскость Чехова — она оттуда! Чудаков на многочисленных примерах показывает, почему, скажем, ранние юморески (похожие на современные смешные статусы в соцсетях) Антоши Чехонте — это уже серьёзная литература и задел будущих гениальных повестей и пьес. Вот прям конкретно: чем смешной текст Чехонте отличается от десятков таких же журнальных юмористов, тогда более модных, чем он, но ныне сгинувших в пыли архивов.

Привкус вечности — вот что можно вычитать у Чудакова, в его чудесном прозрачном изложении:

любовь к предмету/персонажу сквозит в каждой фразе, а затасканная чеховская фраза «Краткость — сестра таланта» здесь просто в основе нарратива. Одна проблема: после работ Чудакова захочется перечитать всего Чехова — и любимое, и пропущенное когда-то. И прочтешь. И это будет уже совсем другой писатель.

ОТ КОЛЛЕГ

В. В. Набоков. «Лекции по русской литературе» (разные издания)

Считается, что на Владимира Набокова больше всех повлияли романисты, Марсель Пруст и Лев Толстой; «отрицательно» — Достоевский. Плюс Джойс, Кафка и так далее. А Чехов тут как будто и не главный.

Набоков любил Чехова — и как читатель, и как литератор. Известна байка, когда в темной аудитории американского университета лектор Набоков включал последовательно лампы, объясняя: вот эта лампа — Пушкин, эта — Толстой… а потом резко раздвигал шторы, и в помещение врывался солнечный свет. А вот это — Чехов, якобы говорил Набоков.

В лекции «Антон Чехов» в этом сборнике — острый взгляд Набокова и понятное объяснение на пальцах (в случае автора «Лолиты» вполне возможно, что это и не метафора), как работают знаменитые чеховские детали. Рассматриваются в основном три чеховских текста. Очевидная «Дама с собачкой», великая пьеса «Чайка» и тяжелый рассказ «В овраге». Причем разбор последнего — чуть ли не самый увлекательный (хотя сам рассказ просто так перечитывать не захочешь).

Набоков считается эстетом, ставящим стиль выше содержания — как будто это так просто, ага, — и ненавистником «литературы больших идей». Но в разговоре о Чехове он доходит до удивительного вывода: искусство — это и есть правда, потребная для лучшей жизни.

«Чехов пришел к выводу, что чистое искусство, чистая наука, чистое знание… принесут больше пользы, чем неуклюжая и бестолковая благотворительность».

А в сноске не мог не поквитаться с эстетическими противниками: «В XXI веке, когда, я надеюсь, Россия будет более славной страной, чем сегодня, от Горького останется одно имя, а Чехов будет жить столько, сколько березовые рощи, закаты и страсть к творчеству». И, наконец, еще один — далеко не последний — укол железного пера в сердце книгочея: «…человек, предпочитающий Чехову Достоевского или Горького, никогда не сумеет понять сущность русской литературы и русской жизни и, что гораздо важнее, сущность литературного искусства вообще».

Читать по теме:

FILED UNDER : Статьи

Submit a Comment

Must be required * marked fields.

:*
:*