admin / 02.01.2020

Директор музея им Пушкина Марина лошак

Зельфира Трегулова: «А кем же я могу быть еще, кроме как татаркой по национальности?»

Директор Третьяковской галереи о больших планах в Казани, наследии Булата Галеева и впечатлениях от ЦСК «Смена»

В конце апреля в центре «Эрмитаж-Казань» планируется открытие большой выставки русcкой живописи рубежа XIX — ХХ веков. С нее стартует реализация проекта сотрудничества знаменитой Третьяковки и Татарстана, о чем в январе договорились Рустам Минниханов и Зельфира Трегулова. В эксклюзивном интервью «БИЗНЕС Online» директор одного из главных музеев страны рассказала о своих беседах с президентом РТ, тонкостях кураторства и своих национальных корнях.

Зельфира Трегулова: «Сейчас ситуация в регионах такова, что об иерархии «центр — регион» нужно забыть» Фото: president.tatarstan.ru

«МЫ РАССЧИТЫВАЕМ В ТАТАРСТАНЕ УДАСТСЯ РАЗВЕРНУТЬ ШИРОКУЮ КАМПАНИЮ ПО ПРОДВИЖЕНИЮ ВЫСТАВОЧНЫХ ПРОЕКТОВ»

— Зельфира Исмаиловна, какой проект разработан по линии сотрудничества Третьяковской галереи и Татарстана?

— С Татарстаном мы заключили договор о долгосрочном сотрудничестве. Это сотрудничество будет взаимным: не только Третьяковская галерея в Казани, но и Казань, Татарстан будут выставляться в Москве на территории Третьяковской галереи. Все наши проекты планируются как совместные. Обдумывая возможные темы, в первую очередь мы исходили из того, что в Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан хранятся абсолютно уникальные собрания русcкой живописи рубежа XIX — ХХ веков. Показалось интересным эту живопись объединить в рамках одной экспозиции, которую мы развернем в залах филиала Эрмитажа в Казанском кремле. На сегодняшний день это лучшее в Казани пространство для показа классического искусства, да и сам Казанский кремль — очень живое, посещаемое место.

Из своего собрания Третьяковская галерея на выставку русского искусства рубежа веков представит порядка 50 работ, а Государственный музей изобразительных искусств Татарстана — около 20. В каких-то случаях вещи будут объединены в серию. Например, из еврейской серии Натальи Гончаровой мы покажем «Еврейскую лавочку», которая будет висеть рядом со знаменитой картиной «Шабат» из собрания казанского музея. А «Полет Фауста и Мефистофеля» из этой же коллекции будет показан рядом со знаковой — и не только для Третьяковской галереи, но и для всего русского искусства — картиной Михаила Врубеля «Царевна-Лебедь».

— Как конкретно формулируется и на что нацелена стратегия долгосрочного сотрудничества Третьяковской галереи с Казанью?

— Нам важно сделать не просто временную экспозицию в Татарстане. Мы хотели бы, чтобы ноу-хау, которое мы выработали за последние годы, когда выставочные проекты превращаются в настоящие события, привлекающие огромное внимание зрителей и имеющие очень серьезный образовательный потенциал, удалось перенести в Казань. Не просто перенести, но и посмотреть, как это будет взаимодействовать с той ситуацией, которая сегодня складывается в Татарстане.

«Встречи с президентом РТ заставили меня рассматривать наш проект в Татарстане как проверку на действенность всего того, что мы предлагаем сегодня московскому зрителю»
Фото: president.tatarstan.ru

— А что за ситуация, на ваш взгляд, складывается в Татарстане?

— Я была в Казани пару раз за последние два-три года, и, конечно, то, как развивается город, то, как развивается республика, не может не удивлять. Нам есть чему, с одной стороны, у Казани, у Татарстана поучиться. С другой стороны, при невероятном развитии городской структуры и вообще какой-то очень интенсивной жизни города музейная история здесь пока еще не привлекает внимание людей.

Первой совместной выставкой в Казани мы бы хотели осуществить некий прорыв в отношении к музейно-выставочным проектам. Поэтому готовится не просто выставка из собрания Третьяковской галереи, которая также включит в себя работы из собрания Государственного музея Республики Татарстан. Это проект, который мы продумываем от начала до конца и в смысле содержания экспозиции, и в смысле оформления выставочного пространства. Поступим так же, как поступаем и на наших выставочных площадках: пригласим интересных архитекторов, чтобы они превратили залы, видевшие не одну экспозицию из собрания Эрмитажа, в нечто совершено отличное от того, к чему привыкли казанские зрители. Выставку сопроводим интереснейшими образовательными программами, как это делали осенью на приуроченной к 120-летию музея и знаменитой Нижегородской ярмарки выставке в Нижнем Новгороде. Лекции там читали, наверное, самые серьезные наши исследователи, начиная с заместителя директора по науке. По-моему, не было ни одного не «остепененного» лектора, некоторые даже имели степень доктора искусствознания. Хотя дело, конечно, не в только в научной степени…

— В чем еще?

— Чтобы привлечь людей, у которых пока нет привычки ходить в музеи, на выставки, на лекции, важно использовать максимум современных возможностей, действовать по гамбургскому счету. Мы очень рассчитываем, что благодаря нашему сотрудничеству в Татарстане удастся развернуть широкую кампанию по продвижению выставочных проектов. Я не боюсь слова «продвижение», потому что, приходя в музей, люди должны осознавать, как в их будни, в их повседневность добавляется какое-то иное измерение. А это невероятно важно сегодня.

«С Татарстаном мы заключили договор о долгосрочном сотрудничестве. Это сотрудничество будет взаимным: не только Третьяковская галерея — в Казани, но и Казань, Татарстан будут выставляться в Москве»
Фото: president.tatarstan.ru

«ВЫСТАВКУ БУЛАТА ГАЛЕЕВА НЕОБХОДИМО СДЕЛАТЬ НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЕЩЕ РАЗ ПРИВЛЕЧЬ ВНИМАНИЕ К ЭТОЙ УДИВИТЕЛЬНОЙ ФИГУРЕ…»

— Сколько проектов пока заложено в планы сотрудничества Третьяковской галереи с Казанью?

— Пока я рассказала о первом из трех проектов, которые мы бы хотели сделать в Татарстане. Второй проект — совместная выставка, посвященная совершенно удивительному человеку и художнику Булату Галееву. В советские годы он осуществил прорыв во многих сферах, но потом, к сожалению, был забыт. Вспоминают о нем именно сейчас. Мне было очень приятно, когда на выставке «Искусство Европы 1945 — 1968» в Брюсселе, а потом в Карлсруэ (сейчас эта выставка приезжает в ГМИИ им. Пушкина — прим. ред.) я увидела два его проекта, которые по праву заняли достойное место в экспозиции, представляющей художественное развитие послевоенной Европы как некое целое, без разграничения на страны западного и восточного блоков. Поразительно, насколько больше у нас было общего, нежели отличного! Возник такой феномен искусства, находящегося на грани искусства и науки, который невероятно раздвинул горизонты собственно художественного мышления.

Проблема в том, что на фоне европейских радикальных движений конца 1950-х — начала 1960-х годов отечественное искусство оттепельной эпохи многие воспринимают не так, как оно этого заслуживает. А ведь в Советском Союзе в те годы создалась ситуация, невероятно провоцирующая на самые свободные и самые радикальные художественные высказывания. Эта ситуация способствовала творчеству, в частности, таких людей, как Булат Галеев. Для меня он скорее показатель того, что происходило у нас в стране. Насколько его искусство — результат произрастания на татарстанской почве, мне сказать труднее. Но то, что он был важной частью отечественного художественного высказывания начала 1960-х годов, совершенно неоспоримо.

«Второй проект — совместная выставка, посвященная совершенно удивительному человеку и художнику Булату Галееву. В советские годы он осуществил прорыв во многих сферах, но потом, к сожалению, был забыт. Вспоминают о нем именно сейчас»Фото: ©Елена Сунгатова, art16.ru

— Прямо-таки материализация «пророка в своем Отечестве»…

— Выставку Булата Галеева необходимо сделать не только для того, чтобы еще раз привлечь внимание к этой удивительной фигуре. Надо способствовать тому, чтобы наследие художника, которое сейчас хранится в запасниках в одном из промышленных зданий, было музеефицировано и заняло достойное место в музейной и культурной жизни Татарстана.

— Каким будет третий проект?

— Третий планируемый с Казанью проект будет основываться на том, что составляет, наверное, сердцевину собрания Третьяковской галереи — это выставка картин, которые покупал Павел Михайлович Третьяков. В первую очередь — картин его современников. Не все отдают себе в этом отчет, но Павел Михайлович Третьяков собирал современное искусство. Собирал все самое интересное, яркое из того, что создавалось его современниками. Иногда даже покупал работы, например картины Николая Ге, о которых понимал, что показать их при своей жизни в силу тогдашних социокультурных ограничений он не сможет. Нам бы хотелось, чтобы современным зрителям было интересно на это смотреть и об этом размышлять.

«В КАЗАНИ МНЕ УДАЛОСЬ ПОБЫВАТЬ В ЦЕНТРЕ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА «СМЕНА». ПОРАЗИЛА АБСОЛЮТНАЯ НЕПРОВИНЦИАЛЬНОСТЬ ТОГО, ЧТО Я УВИДЕЛА»

— В случае Павла Третьякова идея меценатских вложений в современное искусство оправдала себя. А в современном искусстве Татарстана вами были увидены какие-то горизонты?

— В Казани мне удалось побывать в центре современной культуры «Смена». Поразила абсолютная непровинциальность того, что я увидела. Во-первых, это была удачная выставка современных художников. Во-вторых, это невероятно живое место с книжным магазином, которому можно позавидовать, с современно оформленным пространством, при том что сам центр эффектно вписан в историческую застройку. Мне было приятно общение с нацеленными на результат и очень мотивированными людьми, которые там работают. Это говорит о том, что в регионах есть прекрасный потенциал. И замечательно, когда руководители регионов поддерживают такие начинания вне зависимости от своих собственных пристрастий и художественных вкусов.

В Татарстане, мне кажется, подобная политика очевидна. Могу добавить, что те две встречи с президентом Татарстана, которые у меня были на протяжении последнего года — одна, когда он принял меня в своем кабинете в Казани, а вторая, когда он был у нас на выставке «Шедевры Пинакотеки Ватикана», — были не просто очень интересными. Они заставили меня сильно подтянуться и рассматривать наш проект в Татарстане как проверку на действенность всего того, что мы предлагаем сегодня московскому зрителю.

— Правильно ли я поняла, что речь идет об инспирированной Рустамом Миннихановым системе приближения музейно-выставочной жизни Татарстана к столичному уровню?

— Сейчас ситуация в регионах такова, что об иерархии «центр — регион» нужно забыть. Регион никак нельзя воспринимать как «младшего брата», к которому ты приходишь со своими законами «старшего брата». Именно поэтому мы и хотим взаимодействовать, а не просто переносить свои идеи, свои проекты, свои концепции на казанскую почву.

«Roma Aeterna — выставка из 42 произведений, никогда такое количество работ не покидало стен Пинакотеки Фото: kremlin.ru

«Я ВООБЩЕ СЧИТАЮ, ЧТО УСТАНОВЛЕНИЕ ГРАНИЦ — ЭТО ВЕЩЬ АБСОЛЮТНО НЕ ПОЛЕЗНАЯ»

— Вероятно, частью переносимой вами концепции станет институт кураторства. Это авторская категория, и для музейной жизни Татарстана она пока еще непривычна. Могли бы в порядке ликбеза рассказать об Аркадии Ипполитове, кураторе недавно закрывшейся в Инженерном зале корпусе Третьяковской галереи выставки «Шедевры Пинакотеки Ватикана. Беллини, Рафаэль, Караваджо» (Roma Aeterna — «Вечный Рим»)?

— Если говорить о Roma Aeterna и о кураторе этой выставки — Аркадии Ипполитове, вообще-то старшем научном сотруднике Государственного Эрмитажа, то я работаю с ним давно. Со времени, когда я была куратором и координатором российских проектов в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке. Там Аркадий делал совершенно блистательную выставку «Роберт Мэплторп и классическое искусство: фотографии и гравюры маньеризма». До выставки из Ватикана мы с ним делали еще пару проектов. Когда я поняла, что ватиканская выставка становится реальностью, я ни минуты не сомневалась в том, что для работы надо пригласить именно его.

Выбрать из относительно небольшой коллекции Пинакотеки — всего 500 произведений — работы, которые были бы не просто шедеврами, повешенными на стены, а несли бы очень серьезное послание, мог только очень серьезный глубокий знаток итальянского искусства. Более того, человек, который смог предложить идею, которая была воспринята музеями Ватикана настолько, что они согласились отдать — и отдать почти на четыре месяца! — свои лучшие работы. Идея Roma Aeterna, т. е. «Вечный Рим», им очень импонировала. При этом я точно знаю: не все верили, что получится сделать выставку из произведений такого уровня.

Так вот, если говорить о казанских проектах, первый из них мы доверили молодому куратору Ольге Фурман, сотруднику Третьяковской галереи. Я и мои коллеги готовы признать, что на материале русской живописи рубежа ХIX — ХХ веков у нее получилась очень красивая, эстетски тонкая история, которая не заканчивается, как это можно было бы предположить, 1917 годом. На этой выставке будет показано, что происходило с некоторыми из представленных художников уже после революции, как они продолжали работать и как в сложной ситуации — до 1932 года — все продолжало развиваться достаточно неординарно.

— Любопытный кураторский ход по преодолению стандартной хронологии «до революции — после революции».

— Вы знаете, я вообще считаю, что установление границ — это вещь абсолютно не полезная. Во всех смыслах. Мне кажется, мы должны пользоваться теми преимуществами, которые нам дает наша сегодняшняя позиция, когда мы можем смотреть на ХХ век не как на период, разделенный «перегородками»: авангард, соцреализм, суровый стиль и т. д. Эти определения не дают полноты картины и выявляют некую преимущественную линию, которая, будучи выделенной (искусственно, кстати!), отрывается от невероятно интересного контекста, внутри которого она существовала. Если говорить о 1950-х, 60-х, 70-х годах, была ведь очень жесткая позиция о существовании искусства официального и неофициального: наряду с реалистической традицией существовало искусство неофициальное, нефигуративное, экспериментальное.

На самом-то деле мы сейчас видим, что они существовали не в безвоздушном пространстве и не были абсолютно оторванными друг от друга: талантливые художники, работавшие и в той, и в иной сфере, создавали невероятно значимые, сильные вещи, которые очень точно отражали свое время, при том что это выражение времени осуществлялось иногда в крайне противоположных формах. Но давайте условимся, что мы говорим именно о талантливых художниках! Потому что было огромное количество людей, получивших профессиональные навыки, но не поднявшихся над уровнем ремесленников и в сфере официального искусства, и в сфере неофициальной. Когда время все расставляет по местам, ты начинаешь понимать, кто из художников, спрятанных до поры до времени от наших глаз, действительно осуществил прорыв, а кто был достаточно вторичен.

«Приходя в музей, люди должны осознавать, как в их будни, в их повседневность добавляется какое-то иное измерение. А это невероятно важно сегодня»
Фото: president.tatarstan.ru

ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ТАТАРСКИХ СЕМЕЙ

— О встречных проектах — Казань в Москве — пока рано спрашивать или уже можно?

— В 2018 году мы готовим выставку «Сказание о граде Свияжске», посвященную уникальным иконостасам двух церквей в Свияжске, которые хранятся в том же Государственном музее изобразительных искусств Татарстана. Нам очень интересно показать их в Москве вместе с художественными памятниками из других музеев, таких как музеи Кремля, Исторический музей, музей Троице-Сергиевой лавры, которые рассказали бы об истории Свияжска как уникального художественного и культурного центра, каковым этот город был и по сей день остается в мультикультурном ландшафте Татарстана. Мне действительно очень хотелось бы, чтобы художественная жизнь Татарстана забурлила бы, как бурлит сама республика. Очень важно соответствовать тому развитию, какое сейчас наблюдается в Татарстане — достаточно посмотреть на застройку городов, новых кварталов, на набережные, на парки. В принципе, понятно, что эти концепции получили начальное развитие в Москве, но оказались очень креативно и плодотворно использованы в Татарстане.

— Креативные концепции как раз и хороши творческой применимостью в самых разных условиях. Сегодня Третьяковская галерея видится лидером в деле культурных обменов разных уровней. Продолжением выставки Roma Aeterna, например, будет встречная выставка шедевров Третьяковской галереи в Риме. Как, по-вашему, удастся выдержать взятую тональность?

— Думаю удастся. В Рим поедут работы первого порядка. Поэтому, да, будем снимать шедевры со стен Третьяковской галереи. С одной стороны, долг платежом красен. А с другой стороны, когда ты представляешь выставки в таких местах, как музеи Ватикана — наша будет проходить в крыле Карла Великого, если смотреть на Собор святого Петра, это здание слева за колоннадой Бернини, — ты понимаешь, как важно показать те произведения, которые скажут о многом человеку, совсем не знакомому с отечественной историей русского искусства. Кстати, это тоже кураторский проект, над которым работают сотрудник галереи Татьяна Юденкова, а сокуратором — Аркадий Ипполитов.

— Выездные выставочные акции всегда производственно сложны. Чтобы в Татарстане оценили, положим, грядущую гастрольную экспозицию, на которую из Третьяковской галереи приедет полсотни картин, расскажите о том, чего стоило привезти в Москву выставку из Пинакотеки Ватикана.

— Тут, наверное, надо говорить конкретно. Прежде всего выставка из 42 произведений, каждое из которых поступило из постоянной экспозиции Пинакотеки Ватикана, означает — и мои коллегия в Ватикане прямо об этом говорили, — что никогда такое количество работ не покидало стен Пинакотеки. Даже когда Ватикан организовывал большую выставку не только из Пинакотеки, но из всего ватиканского собрания в музее Метрополитен в Нью-Йорке.

Поэтому, конечно же, это были огромные страховки, соблюдение всех возможных предосторожностей, самая тщательная упаковка каждого произведения в отдельный климатический ящик, климатические фургоны, специальный контроль за погрузкой в самолет и такой же специальный контроль за разгрузкой в аэропорту прибытия. А еще это тщательнейший осмотр при распаковке на предмет сохранности произведения, это неусыпное наблюдение реставраторов за тем, как ведут себя работы, это повышенные меры безопасности, это вооруженный полицейский в зале, это сложности с продажей билетов, это ограниченный допуск в зал, потому что там не должно находиться больше определенного количества людей.

Но если говорить о том, что предшествовало — собственно, о логистике, — конечно, это была сложнейшая работа по осуществлению договоренностей о предоставлении тех или иных произведений. Должна сказать, что работать с коллегами из Ватикана было очень приятно: они очень быстро на все откликались ,и их действительно сильно увлекла та идея, которую мы им предложили. Почувствовав это, мы, конечно, старались, попросить картин по максимуму. И, в общем-то, по максимуму их и получили.

— Чтобы у наших читателей сложилось такое же — по максимуму — представление о вас, напоследок расскажите о вашей «татарскости».

— (Смеется.) Ну а кем же я могу быть еще, кроме как татаркой по национальности, если мое имя Зельфира Исмаиловна, а фамилия Трегулова? Хотя я родилась в Латвии, по-татарски не говорю. «Бабушка», «дедушка», «папа», «мама», «садись» и «спасибо» не считается. Очень много моих родственников по маминой линии живет в Киргизии. В свое время я старалась туда почаще ездить, но сейчас большая часть их детей переместилась сюда, в Москву, живет здесь.

Я очень рада, когда кто-то из моих племянников или племянниц звонит и говорит: «А вот хорошо бы всем собраться!» «Давайте, приходите!» — отвечаю. Это безумно приятно. Я думаю, это одна из особенностей татарских семей: люди очень остро ощущают свое родство, тем более если родные и близкие еще и собратья по разуму. Вот эта необходимость регулярных семейных встреч, когда собираются по 20 — 25 человек разных поколений и всем есть о чем друг с другом поговорить, меня всегда очень радует и очень согревает.

Правительственная «крыша» директора Третьяковки

В конце новогодних праздников директор Третьяковки Зельфира Трегулова попала в центр скандала: «Аэрофлот» отменил рейсы из Нью-Йорка, и российский искусствовед застряла на чужбине. Как сообщает источник, женщина была очень зла и пообещала авиакомпании нагоняй от правительства.
Интересно в этой истории даже не то, что она отказалась ждать рейса – который был задержан из-за сильнейшего снегопада! – вместе с другими пассажирами. Такое поведение для российских деятелей, к сожалению, вполне привычно. В свое время из-за этого скандалил и любимец публики Леонид Якубович, и многие другие. А вот тот факт, что она угрожала «Аэрофлоту» «звонком из правительства» – явление почти уникальное. И опять же, важен не сам факт угроз, а то, что «крыша» в правительстве у нее, как выяснилось, действительно есть.
«Доверенный менеджер» Мединского?
Госпожа Трегулова до того, как возглавить один из главных музейных комплексов страны, занимала пост гендиректора музейно-выставочного центра РОСИЗО – с 2013 по 2015 год. Что можно сделать в такой должности за два года? Да много чего! Например, нанять на работу сестру министра культуры РФ Владимира Мединского…
Татьяна Мединская пришла на должность заместителя Трегуловой в декабре 2014 года. При этом, по сведениям СМИ, зарабатывала сестра министра гораздо больше руководителя организации – видимо, пригодилось образование финансиста.
Не было ли в таком назначении конфликта интересов? Все-таки РОСИЗО подведомственен Минкульту. А после назначения Татьяны Мединской в центр внезапно «влился» Государственный центр современного искусства (ГЦСИ). Причем, судя по слухам, «влился» насильно. При этом РОСИЗО – наверняка не без помощи Трегуловой и Мединской – активно работали над совместными проектами с любимым детищем Мединского, Российским военно-историческим обществом.
Но министр, конечно, узнал о назначении сестры последним – это его собственные слова. И это при том, что факт работы Мединской в РОСИЗО вскрылся спустя несколько месяцев, и до этого времени никто ни словом об этом не обмолвился.
Может быть, так Трегулова и заслужила себе пост гендиректора Третьяковки? Оказывать помощь министру культуры – весьма выгодное дело. И неоплаченным, видимо, не остается. Но одним министром Зельфира Исмаиловна не ограничилась – видимо, решила подстраховаться?
«Голодные» до работы?
В Третьяковскую галерею Трегулова перешла, скорее всего, именно по протекции господина Мединского – без министра подобные назначения вряд ли происходят. Но на новом месте она нашла еще один выход на правительство. Как иначе объяснить тот факт, что ее заместителем оказалась дочь вице-премьера Ольги Голодец?
Можно, конечно, предположить, что Татьяна Мрдуляш честно трудилась и заслужила это место. Или все-таки Трегулова в новой должности действовала по старой, хорошо отлаженной схеме с предоставлением рабочих мест «нужным» людям.
Вот только использует имеющиеся связи она слишком мелко – вместо угроз авиакомпании могла бы полцарства попросить. А то это как золотую рыбку на сковородку бросить.
В итоге ситуация с Трегуловой и «Аэрофлотом» бросает тень именно на госпожу Голодец, которая, по идее, должна была вступиться за работодателя дочери. Впрочем, «теней» этих уже столько», что «темнее» от этого вице-премьер точно не станет…
Былые заслуги?
Голодец занимает пост вице-премьера вот уже почти семь лет. Но выделяться она начала, едва покончив с академической наукой и перейдя в бизнес-сферу. Так, после ее прихода в компанию «Реформуголь», которая занималась переформированием шахт, более 50 разрезов в одном только Кузбассе были закрыты, а голодные шахтеры отправились перекрывать Транссибирскую магистраль. Финансировалась компания, кстати, Всемирным банком – то есть из США.
Полный «Голодец» госпожа вице-премьер, впрочем, в принципе предпочитает устраивать на деньги олигархов, и лучше всего – из-за рубежа. Если раньше она хотя бы работала на небезызвестных Александра Хлопонина и Михаила Прохорова – и забрала из «Норникеля» одноименный НПФ! – то после, по некоторым сведениям, окончательно переключилась на зарубежье.
Например, в 2013 году Голодец объявила об отставке главы Роспотребнадзора Геннадия Онищенко в то время, как премьер-министр Дмитрий Медведев, который должен был увольнять чиновника, ничего об этом не знал. При этом стоит обратить внимание на то, что Онищенко считался «врагом» Петра Порошенко еще в бытность того всего лишь скромным главой кондитерской фабрики Roshen. И попытка инициировать отставку главы Роспотребнадзора вполне могла быть сделана Голодец в интересах украинского олигарха…
Естественно, помогать олигархам истинная леди должна не за свой счет. А, например, за счет обычного народа – да тех же пенсионеров! Так, видимо, решила Ольга Юрьевна. И речь даже не об НПФ «Норникель», а обо всех пенсионных накоплениях россиян.
Накопительная часть пенсий в России заморожена скоро уже четыре года как. И мало кто помнит, что инициатором заморозки выступала как раз Голодец – еще в самом начале своей карьеры в правительстве! Сбылась ее мечта, выходит?
А куда в итоге она сама пускает деньги? На защиту ЕГЭ от хакерских атак, которых не было? На разработку проектов школьных классов в форме круга, а не квадрата? Собственно, на «раздербанивание» Российской академии наук, которое она совершила вместе с экс-министром образования Дмитрием Ливановым и заканчивает теперь уже без него?
И если Ливанова в правительстве уже нет, то глава Минздрава Вероника Скворцова, которую тоже подозревали в «нездоровых» связях с Голодец, все еще на месте. По слухам, эти предприимчивые особы довольно легко умудрялись получать деньги с тендеров на медуслуги и поставки препаратов. И, возможно, столь же легко делили их между собой. А раз с наукой и медициной в стране, в общем-то, покончено, как и с пенсиями, Ольге Юрьевне ничего не остается, кроме как переключиться на культуру. Благо, и «засланный казачок» в виде дочери есть, и министра Мединского, если что, можно легко на путь истинный направить… В общем, забот у госпожи Голодец – полон рот. Главное, чтобы не подавилась.

«Наша задача — научить человека свободно думать»

25 июня 2019

Интервью с директором Пушкинского музея Мариной Лошак

Марина Лошак — удивительно открытый и ироничный человек, что большая редкость для людей с такой высокой и статусной должностью. Чаще всего ведь бывает так: вопросы — строго по предварительно согласованному списку, ответы — в рамках протокола и общей стратегии, без эмоций. Но все это точно не про директора ГМИИ им. А.С. Пушкина! С Мариной Девовной легко говорить не только о работе, но и о современных технологиях, семье, свободном времени и даже… о насущных проблемах музея.

«Иногда очень важно просто позвонить и сказать: «Я тебя люблю»»

— Марина Девовна, у вас такой плотный график, что не очень понятно, как вы находите время на семью. Может, есть какой-то лайфхак из серии «Как все успевать и не привлекать внимание санитаров»?

— Ох, это действительно тяжело. Хочется ведь чаще видеть тех, кого любишь, — семью и друзей. Но это не всегда возможно. На помощь приходит телефон. Иногда очень важно просто, без причины позвонить и сказать: «Я тебя люблю», поставить лайк или отправить сердечко. Это своеобразная важная работа, которую я постоянно выполняю.

Кроме того, в этой суете обязательно нужно находить время и на себя: купить новое платье, сделать маникюр, просто прогуляться или побыть наедине с собой. Силой заставляю себя это делать.

— Вы обсуждаете дома работу?

— Постоянно! Тем более моя семья — это люди, с которыми стоит это делать. Мнение дочки (журналистка Анна Монгайт. — Прим. ред.), возможно, вообще самое важное, поскольку она не сентиментальничает со мной. Говорит, как есть. В музее иной раз трудно услышать критику по каким-то вопросам: люди зачастую стесняются говорить мне нелицеприятные вещи. А она — может. И я это очень ценю!

— Внук дает советы по вопросам музея?

— Очень много, особенно по части маркетинга. Ему сейчас десять лет — он регулярно к нам приходит, внимательно все изучает и советует: что у нас должно продаваться, чего быть не должно, сколько что должно стоить и так далее.

— Воплощаете рекомендации в жизнь?

— Во всяком случае, имею их в виду. Многие его предложения пока слишком креативные для нас (смеется).

«Я замечательно ощущаю себя отдельным существом»

— Как устроен день директора Пушкинского музея?

— День состоит из тотальных встреч, разговоров и обсуждений. Самого разного рода и на разные темы. И с огромным количеством людей. В данном смысле каждый мой день похож на предыдущий. Современный музей — это место, где одновременно возникает и решается множество задач. Они касаются и выставок, и реставрации, и маркетинга, и фандрайзинга… Мы приглашаем в музей наших коллег и партнеров, они приезжают со всего света, и с ними мы обсуждаем текущие и будущие проекты. И так изо дня в день. Каждые полчаса у меня происходит какая-нибудь встреча. Даже в обеденный перерыв, во время которого я почти никогда не ем одна (что очень плохо). Это происходит и здесь, в музее, и на других территориях. Сплошные встречи с перемещением в пространстве (смеется).

— За шесть лет работы директором Пушкинского вы наверняка уже начали отождествлять себя с музеем. Как удается справляться с разграничением личных вкусов и приоритетов музея?

— Нет такой проблемы. Я замечательно ощущаю себя отдельным существом. Конечно, музей меня заполняет — создает очень плотную среду, которую не так просто вытеснить из себя. Но я умею это делать.

— Кто и как в Пушкинском занимается разработкой концепций для выставок? Расскажите, пожалуйста, как это происходит.

— Начинается все с того, что мы задаемся вопросом: каков баланс наших выставочных тем? Это очень важный вопрос, поскольку мы единственный в России музей, за исключением Эрмитажа, который «отвечает» за мировое искусство. Хочется, чтобы наш зритель смог увидеть это искусство во всем многообразии: и древнее, и модерн, и современное… Найти, нащупать этот баланс зачастую очень непросто.

Далее мы собираем все предложения, обсуждаем их и принимаем решение.

— То есть это обычно коллегиальное решение?

— Стараюсь, чтобы оно было именно таким. Впрочем, мне трудно об этом судить, так ли это на самом деле. Голова зачастую просто не поспевает за эмоциями. Как бы я ни старалась оставаться в этих вопросах осознанным человеком, темперамент иногда берет верх над разумом. Думаю, в каких-то случаях я немного поддавливаю. Но… я стараюсь слушать и слышать своих коллег. Бывает, на эмоциях «заворачиваю» чью-то идею — потом «остываю» и понимаю, что была неправа. И мы возвращаемся к ее обсуждению.

Затем в дело вступают кураторы — с нашей стороны и от тех институций, которые с нами готовят выставку. Это всегда очень интересная партнерская работа, в которой порой задействованы десятки людей с обеих сторон — специалисты из самых разных сфер и областей. В процессе этого взаимодействия концепция и приобретает финальные очертания.

«Тачскрины — это позапрошлый век»

— Пушкинский трудно назвать технологичным музеем. Это принципиальная позиция?

— Нет, это не принципиальная позиция. Просто вы не знаете, как у нас все устроено.

Все ровно наоборот: в России мы считаемся музейным центром, который делится своими технологическими наработками и возможностями. Самые глубинные разработки в этой области мы внедряем вместе с нашими партнерами: это и «Яндекс», и Mail.ru, и другие лидеры индустрии…

Что же касается тачскринов и прочих интерактивных экранов — я действительно против них. Но разве это технологичность? Это же позапрошлый век! Смешно даже говорить об этом… Кого сегодня можно удивить сенсорным экраном? Новшеством это было двадцать лет назад.

Сейчас технологичность в другом: она в электронном обороте, в онлайн-билетах, в «Алисе» (голосовом помощнике компании «Яндекс»), которая «водит» экскурсии по нашим выставкам, в приложениях для мобильных телефонов, в медиаискусстве… Во всех этих областях мы занимаем передовые позиции.

— Хорошо, а что с вашим каналом в YouTube? На нем есть и экскурсии, и лекции, и дискуссии… Но нет самого главного — просмотров. С чем вы это связываете?

— Абсолютно согласна с вами, это наше слабое звено. Почему так? Просто пока не дошли руки. В этом направлении нам предстоит проделать большую работу: нужно менять стратегии, искать форматы, смотреть… Это ведь путь проб и ошибок. Необходимо пройти его, чтобы сделать какие-то выводы. Надеюсь, скоро мы к этому приступим.

— Интересуетесь ли вы тем, как о работе музея отзываются в Сети? Может, сами даете некий фидбек, отвечаете на вопросы по работе музея?

— Я очень осторожно хожу по этому полю. На цыпочках. Для меня важнее знать, о чем спрашивают, чем отвечать. Безусловно, каждый человек заслуживает быть услышанным. Но дать обратную связь всем рефлексирующим по поводу работы нашего музея невозможно. Да и нужно ли? Куда важнее просто знать, что о нас думают. Мне кажется, это самое главное в этой истории. Мы стараемся слышать все, что о нас говорят и пишут, вне зависимости от того, нравится нам это или нет. Слушаем, анализируем и делаем выводы.

«Все вопросы к зеркалу, художник тут ни при чем»

— Не так давно в Пушкинском закрылась грандиозная экспозиция «Фрэнсис Бэкон, Люсьен Фрейд и Лондонская школа». Расскажите, пожалуйста, о ее организации. Насколько сложно было договориться с Tate по поводу этой выставки?

— Выставка была придумана очень давно — спустя всего полгода после моего прихода в музей (в 2013 году. — Прим. ред.), во время встречи с великим директором Tate, Николасом Серотой. Ему почему-то очень хотелось помочь молодому директору Пушкинского. Мы долго обсуждали с ним, как и в чем эта помощь может осуществиться. В итоге Николас предоставил мне большой «лист возможностей»: что из собрания Tate, из его тематических блоков, мы можем задействовать. И я выбрала Лондонскую школу. Для меня стало очень важным показать именно это непростое искусство нашему зрителю. С тех пор мы планомерно двигались к реализации этого проекта.

Что касается трудностей, то самым сложным оказалось найти спонсора — партнера, который, скажем так, решился бы вместе с нами встать на этот путь. Поэтому я была так счастлива в прошлом году, когда банк ВТБ решил поддержать нашу инициативу.

Эта выставка в принципе возникла благодаря тому, что мы тогда заявили о желании ее провести. То есть появился список работ, из которых экспозиция и стала складываться. Впервые она была показана в Tate, затем она путешествовала по всему миру. А мы внимательно следили за тем, как произведения художников Лондонской школы экспонируются в других странах. Списки работ менялись, но базовая, основная часть оставалась неизменной.

Свой лист работ мы «складывали» три раза. В итоге, как мне кажется, у нас получился весьма оригинальный взгляд на такое явление, как Лондонская школа. По некоторым позициям мы долго сомневались, спорили. Пытались предугадать, что будет интересно именно нашему зрителю… Стоит отметить, что у этой выставки был очень хороший куратор — Данила Булатов, который смог продумать такой мощный состав и составить такой список произведений, что побудил специалистов по Лондонской школе со всего мира приехать в Москву, чтобы увидеть нашу версию выставки.

— Удивительно…

— Это действительно так! В прошлом году у нас была подобная ситуация с выставкой, посвященной японскому искусству эпохи Эдо. К нам приезжали специалисты со всего мира. В буквальном смысле — от США до Японии: они, по их же словам, даже и представить не могли, что все эти вещи могут быть собраны в одном месте. И где?! В Москве! С Лондонской школой было то же самое. Для многих экспозиция стала настоящим откровением. Я была просто поражена, когда на открытии выставки директор Tate Britain, Алекс Фаркухарсон, смотрел на некоторые картины так, словно видел их в первый раз (смеется).

Удачно составленный список работ, правильная презентация и интересная образовательная программа — все вместе это дало такой удивительный эффект. Кроме того, на этой выставке было много открытий. Например, Коссоф и Ауэрбах. Их вещи ранее редко показывали, причем не только в России. На выставке «Хаим Сутин. Ретроспектива» — внутри экспозиции — у нас были работы этих мастеров. Но знаковые, определяющие их творчество картины в Москву до этого не приезжали.

— Как известно, Фрэнсис Бэкон — один из фронтменов этой выставки — был весьма одиозным, скандальным человеком. Не было ли проблем с «борцами за нравственность» по ходу выставки?

— Никаких эксцессов не было. Единственное, что приходит в голову, — небольшое недопонимание в «Фейсбуке»: одна посетительница рассказала о нашем кассире, которая предупредила ее о том, что ребенку эту выставку смотреть не стоит. У нас завязалась переписка, по итогам которой мы провели беседу со всеми нашими кассирами: еще раз рассказали о выставке; объяснили, что в ней нет ничего отвратительного; что все отвратительное и страшное, что они в ней видят, — это внутри рефлексии нашего общества. Все вопросы к зеркалу, художник тут ни при чем. В общем, провели серьезный философский разговор в моем кабинете. Как мне кажется, у меня получилось найти точные образы для разъяснения столь деликатной темы.

— Что вы им сказали?

— Представьте себе, что вы — немолодая женщина. Ваши родители, папа и мама, стоят перед зеркалом — вы их видите в раздетом виде. Вам они покажутся отвратительными? Или у вас какие-то другие эмоции возникнут в этот момент? Приятно ли вам будет, если кто-то назовет их отвратительными только потому, что они старые?..

Думаю, мы в итоге друг друга поняли. В целом, если резюмировать, выставка прошла без проблем. Наоборот, сплошная радость: пришло очень много людей, что особенно приятно — много молодежи, которая увидела в творчестве художников Лондонской школы для себя некий сигнал. То есть я абсолютно счастлива результатом. Все, о чем я мечтала перед стартом, получилось.

— Можно только поздравить вас с этим! Как мне кажется, у нас очень непредсказуемое общество в вопросах живописи. Когда речь идет о Репине, Айвазовском и других «хорошо известных и понятных художниках» — реакцию публики еще можно предугадать (и то не всегда). Но что делать с такими выставками, как эта? Как вы готовите сотрудников музея к тому, что публика зачастую не очень понимает, на кого она идет в Пушкинский? И к тому, что ее реакция может быть совершенно неожиданной?

— Ответ в вашем вопросе — мы готовим их к этому! Особенно это касается тех наших сотрудников, которые непосредственно общаются с публикой: смотрителей, кассиров, администраторов и так далее. Все строится через разговор. И мы уделяем этому много времени. Когда речь идет о современном искусстве, которое, скажем так, порой сложно для восприятия — такая подготовка просто необходима. Первая лекция, первая транскрипция выставки — всегда для наших сотрудников. Они должны быть вовлечены в процесс: должны понять, принять и полюбить то, что у нас показывается. Они не могут быть непринимающими людьми. Это мой принцип.

Недоразумение, которое произошло с нашим кассиром, говорит прежде всего о том, что где-то мы недоработали — не довели до того уровня понимания, который требовался. Значит, нужно больше общаться.

«Музей всегда был местом для размышлений»

— Многие считают, что подрастающему поколению нужно прививать любовь к искусству. Имеет ли это вообще хоть какой-то смысл? Если да, то как это делать, чтобы не оттолкнуть «подрастающее поколение» от искусства окончательно?

— О том, что для России это больная тема, мы знаем как никто другой (смеется). И мы стараемся уделять ей много внимания, благо в музее очень давно существует Клуб юных искусствоведов.

В 2019 году мы открыли новую образовательную платформу — Пушкинский.Youth, которая направлена на работу с молодыми людьми от 14 до 20 лет. Наша задача — в рамках этого проекта не столько заинтересовать молодого человека искусством, сколько научить его через общение с ним свободно думать: уметь размышлять, уметь излагать, воспринимать искусство как инструмент для самопознания. Это очень важный посыл.

В этом направлении многое изменилось и в самом музее, который и так всегда был местом для размышлений (это генезис нашего музея). Просто времена меняются, а вместе с ними инструменты думания и образы. Мы все — люди визуального восприятия. Даже если нам кажется, что это не так. Тем более — наши дети, чье восприятие мира целиком выстроено из визуальных впечатлений. Общение с ними не должно носить характер поучения, нужно уметь слушать и слышать их, обмениваться энергиями. То есть крайне важно, чтобы это был взаимный процесс, а не назидание. Потому что тот факт, что ты старше, не означает того, что ты лучше или умнее. Я всегда считала, что дети по определению — по своей сути — лучше, чем мы. И уж точно интереснее, потому что еще не заштампованы. У них многому можно научиться.

Именно поэтому они два раза в год заполняют собой наш музей, становятся нами. И делают тут все что хотят. Мы заряжаемся от них, и этой энергии хватает на полгода! У нас такое количество историй с этим связано, никакого интервью не хватит…

— Расскажите хотя бы одну…

— В апреле у нас подошел к концу большой проект, в котором приняли участие двести детей. Перед его началом, в результате открытого голосования в социальных сетях, ребятами была выбрана тема для исследования — запретный плод. В течение пяти месяцев у них была возможность обучаться в музее у самого разного рода специалистов: это были занятия в области психологии, истории искусства, риторики, философии… В результате были отобраны двадцать человек, которым было дано по пятнадцать минут, чтобы объяснить, чем же важна та тема, которую они выбрали: что, на их взгляд, является запретным плодом в современном социальном и культурном дискурсах.

Результат был просто фантастический! Мы имели дело с очень свободными, парадоксально мыслящими и интересно излагающими взрослыми людьми. Все они уже стали частью нашей большой команды, ее полноценными членами. И мы надеемся, что это только начало. Мы очень хотим, чтобы молодые люди шли в наш музей. Не только для того чтобы послушать лекцию об искусстве или посмотреть картины Бэкона, но и просто общаться, слушать музыку…

— То есть, чтобы они приходили сюда тусоваться?

— Именно так. Чтобы они занимались в музее тем, что им действительно интересно. Здесь и сейчас. Мы должны идти вслед за ними, а не наоборот. Я в этом убеждена.

Лошак Марина Девовна

Марина Лошак, директор Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Родилась 22 ноября 1955 года в Одессе.

Окончила Одесский государственный университет имени И.И. Мечникова по специальности «Классическая филология».

Первое место работы — Одесский государственный литературный музей.

После переезда в 1986 году в Москву работала в Государственном музее имени В.В. Маяковского.

В 1998 заняла должность PR-руководителя банка «СБС-Агро» (ранее называвшегося «Столичный»), где курировала одну из первых российских корпоративных коллекций искусства.

С 1999 по 2003 — директор Московского центра искусств (МЦИ) на Неглинной.

В 2005 году начала работу в качестве арт-директора Галереи Гари Татинцяна (Gary Tatintsian Gallery).

В 2007 году основала (совместно с Марией Салиной) и возглавила галерею «Проун» на Винзаводе.

С 2010 года является членом экспертного совета, а с 2014 — входит в состав жюри Премии Кандинского, а в 2017 году вошла в жюри премии «Инновация».

С 2012 — руководитель Музейно-выставочного объединения «Манеж», в состав которого входили ЦВЗ «Манеж», МГВЗ «Новый Манеж», МВЦ «Рабочий и колхозница», ВЗ «Домик Чехова», Музей-мастерская Д.А. Налбандяна и музей Вадима Сидура.

1 июля 2013 года назначена директором Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Сохраняя верность музейным традициям, заложенным еще основателем Иваном Владимировичем Цветаевым, развивает новые направления, показывающие связь классического искусства с современным: в ходе реализации проекта «Пушкинский XXI» в музее прошли выставки «Рембрандт. Другой ракурс» Дмитрия Гутова (2015), «Ветрувианский человек» Александра Пономарёва (2015), «Взгляд» Ирины Наховой (2016–2017), «История автопортрета» Ясумасы Моримуры (2017), «Октябрь» Цая Гоцяна (2017).

В 2017 году музей впервые принял участие в Венецианской биеннале, представив в рамках параллельной программы выставку «Человек как птица. Образы путешествий».

Уделяет особое внимание поддержанию и укреплению международных связей, что позволяет организовать крупнейшие выставки в партнерстве со всемирно известными музеями и галереями: «Пьеро делла Франческа и его современники. Образ Мадонны в картинах эпохи Возрождения из музеев Италии» (2014), «Керамика Раку. Вселенная в чайной чаше. Произведения из японских собраний» (2015), «Кранахи. Между Ренессансом и маньеризмом» (2016); «Река Конго. Искусство Центральной Африки. Из собрания музея на набережной Бранли (Париж)» (2016), «Венеция Ренессанса. Тициан, Тинторетто, Веронезе. Из собраний Италии и России» (2017).

Результатом международного сотрудничества стали и выставки произведений из собрания самого ГМИИ им. А.С. Пушкина за рубежом: «Шедевры нового искусства. Коллекция С.И. Щукина. Из собраний Государственного Эрмитажа и ГМИИ им А.С. Пушкина» (2016–2017, Франция), «Шедевры французского искусства из Пушкинского музея в Готе» (2017, Германия), «Родченко в коллекции Пушкинского музея» (2017, Франция).

Руководит масштабным проектом реконструкции музея — созданием «Музейного городка», включающим в себя открытие новых экспозиционных площадей и восстановление комплекса исторических зданий. К 2022 году территория музея увеличится более чем в два раза — до 105 000 м2. В состав «Музейного городка» войдут девять зданий, в каждом из которых будут созданы пространства для постоянной экспозиции и временных выставок, фондохранилища, магазины, лекционные залы, общественные зоны, кафе.

Об отсутствии возможности гулять по городу из-за напряженного графика работы и о том, что в Uilliam’s на Патриарших сложно пробиться.

Я родилась…

В Риге.

Сейчас живу…

У метро «Сокол». Долгое время я прожила в этом районе на станции «Аэропорт». Мне здесь нравится. Более того, я часто езжу в командировки, а оттуда буквально 20–30 минут до Шереметьево.

Москва — это…

Был сознательный выбор. Когда я оканчивала школу в Риге, это была блестящая школа с углубленным изучением английского языка, то есть у нас на английском была история, география, не говоря об очень серьезном курсе английской литературы. Когда я стала выбирать, где лучше учиться в университете, в Москве или в Ленинграде, я сделала выбор в пользу Москвы, потому что у меня возникло ощущение, что здесь преподавательская школа может быть более сильной и яркой. Ну и в Москве жили много друзей и подруг моей мамы, поэтому было кому меня поддержать в первый год, когда я жила в общежитии.

Гулять в Москве…

Такой возможности, увы, нет в силу крайне напряженного графика, но раньше, когда я была студенткой, любила гулять в районе Пречистенки, Остоженки, Гагаринского переулка, на Патриарших прудах. И сейчас безумно нравится на Патриарших, где настолько прекрасная расслабленная атмосфера, особенно летом, чудесные рестораны, кафе. Когда нужно с кем-то встретиться, то я назначаю встречи именно там. Понимаю, что обитателям этой части города сейчас непросто: хочется открыть окно, а у тебя внизу многоголосый говор, но приезжать туда вечером очень приятно, тем более что это относительно по пути из центра домой.

Конечно, центр. «Кропоткинская», Никитские, арбатские переулки, ну и Патриаршие. Любимые всегда, и раньше, и сейчас, но поселиться там мне не по карману. Хотя район, где я живу, безумно удобный: прямая линия до центра, мощная транспортная артерия, при этом немного отходишь в сторону от Ленинградского проспекта — и уже совершенно тихие кварталы с большими дворами, с прекрасными кирпичными домами, построенными в конце 1950-х. Качество строительства тогда было высоким — чувствуешь, что живешь именно в доме, а не в коробочке, сложенной из панелей.

Нелюбимый район…

Не могу сказать, что есть нелюбимый, но я бы не хотела жить в спальном районе и более часа добираться до работы или до центра. Я хорошо понимаю, что мегаполисы развиваются именно так — мощный блестящий центр и огромное количество периферийных районов, но Москва — это в том числе ежедневное мощное визуальное впечатление. Поэтому когда я еду домой после тяжелого рабочего дня, за окном — освещенный огнями Кремль или прекрасная Тверская…

Бываю. С учетом того, что нет времени готовить, иногда это просто возможность перекусить. Тогда это что-то типа кафе «АндерСон», которое рядом с домом. Если выбирать, очень люблю два абсолютно замечательных грузинских ресторана — «Дарбази» и «Сахли», где прекрасная еда, где официанты тебя знают и даже помнят, какое вино ты предпочитаешь с тем или иным мясом. Это я плохо помню названия, а они говорят, какое вино я заказывала в прошлый раз. Такой индивидуально-особенный разговор с официантом, это всегда ужасно приятно: ты действительно чувствуешь, что тебе рады и дело не в том, какая сумма будет в чеке. И, конечно, я очень люблю ресторанчики на Патриарших, например Uilliam’s, в который дико трудно пробиться, там всегда очень много желающих и очень мало места.

Место в Москве, куда давно собираюсь, но никак не успеваю…

Сейчас это ВДНХ. Мне кажется, все, что там происходит, невероятно важно и интересно. К сожалению, немного все-таки далеко, с учетом того, что мы расположены в другой части Москвы. Но я обязательно сделаю то, что обещала неоднократно Екатерине Проничевой — приеду туда и посмотрю эту потрясающую экспозицию в павильоне «Космос» вместе с моей младшей дочерью, которую я водила туда еще в детстве и которая хочет туда вернуться.

Главное отличие москвичей от других жителей городов…

Наверное, открытость, демократичность, внутренняя раскованность, свобода в общении, может быть, побольше теплоты, меньше сдержанности. Потом все-таки большинство людей, живущих сейчас в Москве, сами ее выбрали — они понимают возможности этого города, они этими возможностями пользуются, ходят на концерты, в музеи, на выставки, на интереснейшие дискуссии. С ними есть о чем поговорить.

В Москве лучше, чем в Нью-Йорке, Берлине, Париже, Лондоне…

Сложно сказать, потому что это самые важные мировые мегаполисы и мои самые любимые города. Но мне кажется, что по интенсивности художественной жизни Москва сегодня не уступает ни одному из этих городов. Очень трудно говорить, что лучше, что хуже, но посмотрите, какие потрясающие оперные и балетные постановки в Большом и в театре Станиславского и Немировича-Данченко, какие концертные программы — просто с ума сойти. А каков исполнительский уровень! Посмотрите на музейную жизнь — ты просто не успеваешь на все выставки, на которые ты как профессионал просто должен прийти, потому что каждая из них — событие. Вечером не понимаешь, куда бежать, потому что у тебя взаимоисключающие приглашения на какие-то очень интересные мероприятия, и ты выбираешь одно из трех. Москва действительно переизбыточна в этом плане. Зато заставляет держаться в тонусе, мчаться со спектакля на спектакль, с концерта на концерт, с выставки на выставку.

В Москве за прошедшее десятилетие изменилось…

Во-первых, Москва кардинально изменилась после сноса всех этих незаконно построенных ларьков, которые обезображивали облик потрясающего, невероятно динамичного, органически растущего города. Меня не смущает соединение всех эпох и времен, не смущают даже не самые удачные примеры архитектуры нулевых — многое, что было построено при участии тогдашнего мэра, который очень активно насаждал свой собственный вкус и к которому были и есть вопросы. Все равно Москва такой город, что она все это вбирает и каким-то образом включает в ансамбль очень разновременных построек, зданий, площадей, скверов и парков.

Во-вторых, полностью изменила город великая парковая реформа. Наше здание на Крымском Валу находится на территории парка «Музеон» (теперь это часть парка Горького). Это невероятно приятное пространство, эстетически оформленное безукоризненно. Были приглашены самые интересные архитекторы, которые работали с естественными природными материалами. Активнейшее использование дерева и современного дизайна придало огромным парковым пространствам ощущение комфортности, простоты и при этом оптимальности. Конечно, здорово, что у музыкантов, например, есть возможность играть на набережной, как мы это делаем на летнем фестивале камерной музыки Vivarte, который проходит в Третьяковке, в зале Врубеля. А в последний день устраиваем такой музыкальный променад, когда музыка играет начиная от Лаврушинского переулка и заканчивая набережной напротив нашего здания на Крымском Валу.

В-третьих, город действительно приобрел невероятный столичный лоск, все новое, что возникало и иногда носило характер какого-то китча, сейчас немножечко покрылось патиной, а с другой стороны, стало настолько дизайнерски оформленным, включая витрины модных магазинов, ничем не уступающие лондонским и парижским. То есть отсутствие доморощенности и четкое понимание при въезде в Москву, что ты находишься в великой современной столице, великом городе.

Хочу изменить в Москве…

Пробки. Я никогда не водила машину и до момента, когда меня в 2013 году назначили директором РОСИЗО всю жизнь ездила на метро. У нас каждому директору музея, серьезного учреждения культуры полагается машина и водитель, который является штатным сотрудником музея. Когда я стала ездить на машине, то поняла, что иногда это не самый быстрый способ попасть из точки А в точку В, и очень сложно рассчитать свой рабочий график, особенно когда у тебя несколько выездов в разные места. Ты закладываешь одно время, а оказывается, что требуется ровно вдвое больше, ты закладываешь вдвое больше и проскакиваешь, а потом сидишь полчаса до начала совещания в предбаннике какого-то высокого кабинета, изумляя секретарей. Вот эту невозможность рационально планировать время очень хотелось бы изменить, но я понимаю, что это нереально из-за огромного количества машин, включая ту, на которой езжу я сама. Бывают такие встречи, куда человек приезжает не на машине, а приходит пешком от метро, потому что так быстрее и точно не опоздаешь. Понятно, что речь идет о тех бизнесменах, чьи лица вряд ли известны всей Москве.

Но мне теперь уже довольно сложно представить, что я могу пересесть обратно на метро. Машина для меня еще и место работы: у меня с собой айпад, два мобильных телефона… Вообще мы сейчас невероятно оптимально используем свое время. Вопрос в том, что будет дальше. Потому что мне кажется, что мы уже достигли предела интенсивности использования каждой минуты из 24 часов, которые есть в сутках.

В России — только Москва. При этом я должна открыть тайну: я с первой поездки в Ленинград, а мне было тогда 7 лет, была просто влюблена в этот город, как в живое существо. Более того, в Ленинграде до войны училась моя мама, которая меня и заразила своей любовью. Теперь, приезжая в Петербург, я не могу восхититься той картиной, которая раньше открывалась из окна машины или с уровня моего роста, этой картины больше нет, потому что ее закрывает сплошная череда туристических автобусов. Слава богу, с Москвой еще этого не произошло. Но я прекрасно понимаю, что я в 1972 году поступила правильно, выбрав Москву, потому что это удивительное место силы, начисто лишенное на сегодняшний день провинциальности. То есть провинциальность — это не какая-то негативная оценка, применительно к региональным центрам это нормально, а вот в отношении столицы… наверное, это не совсем правильно, и Москва сегодня этой провинциальности начисто лишена, поэтому ответ — только Москва.

Кроме работы и дома, в Москве меня можно чаще всего застать…

В последнее время в Большом театре или в Большом зале консерватории, потому что это один из главных способов восстанавливаться после тяжелейшего рабочего дня, отстраниться от мучающих тебя проблем. После спектакля или концерта они предстают перед тобой в более реальном, более приземленном свете, и ты понимаешь: проблемы проблемами, но не смерть же.

«Т Фестиваль» был сделан Третьяковской галереей…

Я думаю, что сейчас все, кто знаком с программой «Т Фестиваля», находятся в предвкушении двух совершенно блестящих ноябрьских концертов. 16 ноября у нас будет выступать Айгуль Ахметшина — удивительная восходящая (можно сказать, уже взошедшая) звезда, доказательством этому служит то, что аккомпанировать ей будет оркестр под управлением самого Владимира Спивакова, что случается очень-очень редко. Да, мы помним, как в 1970-е годы оркестр Спивакова играл вместе с великой Монсеррат Кабалье, когда она приезжала сюда на гастроли, и это была одна из самых блестящих записей.

А 20 ноября будет сольный концерт Михаила Плетнева, одного из величайших из ныне живущих пианистов, я говорю не только о России, а обо всем мире. Я неоднократно слышала его за последнее десятилетие. И каждый раз это непередаваемые ощущения от глубины постижения музыкального произведения и замысла композитора и одновременно от новизны интерпретации. Это потрясающий процесс, и это будет уникальный концерт.

Особенность «Т Фестиваля» в очень, казалось бы, простой задумке — играть музыку в музее, причем в зале, где нет сцены. А на самом деле эта идея оказалась невероятно креативной, потому что исполнитель находится в одном пространстве со слушателем, в непосредственной близости от публики, по крайней мере той публики, которая вовремя занимает места и сидит в первых рядах. И у тебя возникает каждый раз такое ощущение… В первый раз я подумала, ну, может быть, это магия первого концерта. Тем более что играл тогда мне не известный Кристоф Барати. Потом оказалось, что это волшебство повторяется. Потому что очень сложно играть на расстоянии 2–3 метров от публики. И действительно, это непосредственность восприятия и невероятная камерность, с одной стороны, а с другой — это большой зал, который вмещает 250–300 человек. И великий исполнитель играет так, как даже он, великий, играет не каждый раз, и ты присутствуешь при каком-то чуде, которое еще и транслируется онлайн, и все могут стать свидетелями этого чуда.

Планы Третьяковской галереи на конец 2019 года…

Все, что мы планировали открыть, мы уже открыли. На выставку Поленова пока стоит очередь. Я думаю, что погода и мороз могут это откорректировать, но все равно выставка будет крайне посещаемой и популярной.

В этом же здании мы открыли совершенно уникальную выставку «Авангард. Список №1. К 100-летию Музея живописной культуры», подтверждением тому являются отклики многих кураторов, которые находятся сейчас в Москве в связи с представлением фондом V-A-C проекта ГЭС-2 на Болотной набережной и в связи с открытием Московской биеннале современного искусства. Эта выставка, работа над которой длилась очень долго, — выстраданная, основанная на невероятной глубины прочесываниях архивных материалов и научных исследований. Цитируя моих западных коллег, важных директоров крупнейших европейских музеев, она продемонстрировала прорыв в показе искусства русского авангарда и явила себя как новый тип выставки. Казалось бы, формалистические принципы, но они оказываются весьма актуальными, когда при формировании экспозиции или при создании выставки куратор начинает руководствоваться какими-то умозрительными идеями и очень далеко отходит от плоти и сути самого искусства. Этот подход, которому сто лет, может сегодня оказаться невероятно плодотворным. Поэтому для нас это не только история, показывающая то, каким был первый музей современного искусства в мире, но и что-то очень для нас важное в преддверии реконструкции зданий на Крымском Валу. Во всяком случае эта выставка крайне заинтересовала нашего архитектора Рема Колхаса, на которого оказал огромное влияние русский авангард, и он обязательно приедет ее посмотреть.

Ну и, конечно же, выставка Константина Истомина, которая проходит в Инженерном корпусе. Может быть, она несколько недооценена, может, ее заслонили вот эти два громких проекта на Крымском, но Истомин — удивительный мастер. (Спасибо Анне Толстовой за блестящий материал в одном из последних номеров «Коммерсанта Weekend» с очень правильным анализом творчества этого художника.) Ну и также выставка «Дар Олега Яхонта», известного реставратора и искусствоведа, который подарил Третьяковской галерее удивительную коллекцию скульптуры и графики 1920–1930-х годов — как раз того, чего у нас совсем не было.

Фото: пресс-служба Третьяковской галереи

FILED UNDER : Статьи

Submit a Comment

Must be required * marked fields.

:*
:*