admin / 23.11.2019

В полозкова стихи

  1. Я так хищно, так самозвански (Вера Полозкова)
  2. Детское (Вера Полозкова)
  3. Лунная соната (Вера Полозкова)
  4. В свежих ранах крупинки соли (Вера Полозкова)
  5. Так беспомощно (Вера Полозкова)
  6. Я, Ниспадающая, Ничья (Вера Полозкова)
  7. Я была Ромулом, ты был Ремом (Вера Полозкова)
  8. Медленный танец (Вера Полозкова)
  9. И катись бутылкой по автостраде (Вера Полозкова)
  10. Горький запах полыни (Вера Полозкова)
  11. Когда-нибудь я отыщу ответ (Вера Полозкова)
  12. Свой лик запрятавши в истуканий (Вера Полозкова)
  13. Целоваться бесшумно (Вера Полозкова)
  14. Мне бы только хотелось (Вера Полозкова)
  15. Это мир заменяемых (Вера Полозкова)
  16. Без всяких брошенных невзначай (Вера Полозкова)
  17. Губы плавя в такой ухмылке (Вера Полозкова)
  18. Все топлюсь вроде в перспективах (Вера Полозкова)
  19. Чужой (Вера Полозкова)
  20. Надо было поостеречься (Вера Полозкова)
  21. Сиамские близнецы (Вера Полозкова)
  22. Если хочешь, я буду твоей Маргаритой (Вера Полозкова)
  23. Город, созданный для двоих (Вера Полозкова)
  24. Усталая серость разлита по свежим холстам (Вера Полозкова)
  25. С ним внутри (Вера Полозкова)
  26. Суженое-ряженое (Вера Полозкова)
  27. Думала, сами ищем (Вера Полозкова)
  28. Про любовь (Вера Полозкова)

Лев и львица. #Wattys2017

Это было почти незримо,
битва взглядов, сердец карнавал.
так бесславно, неумолимо
я увидел тебя и пропал.

правда, сгинул в глухую пропасть,
ты мой чертов девятый вал
и моя великая гордость.
я увидел тебя и пропал.

ощущая тоску мирскую,
бытия грозовой перевал,
сотни лиц так напрасно рисуя,
я увидел тебя и пропал.

и теперь, в безысходном волнении
каждый день, как душевный аврал.
так безумный
в счастливом влечении
я увидел
тебя
и пропал.

Джулия спала беспокойно, постоянно ворочалась, хныкала, скидывала с себя одеяло.

— Почему ты так ненавидишь меня?!
Леон пытался обнять рыдающую Джулию, но она отдернула его руки. На них обоих были белые одеяния, а на у Джулии на голове черная шляпа с небольшими полями.
— Я не ненавижу тебя! Ты ненавидишь меня!
Вокруг них были деревья, на которых сидели соловьи.
— Ничего подобного! Это же не я иду встречаюсь с той девушкой!
— Я встречаюсь с ней только из-за твоего отказа!
Джулия затопала ногами, и крикнула:
— Не верю! Я тебе не верю!
— Послушай меня!
Она закрыла уши руками, и зажмурила глаза:
— Не верю, не верю, не верю, не верю! Я тебе не верю!
Леон внезапно обнял ее, и начал гладить по волосам. Джулия тихо плакала, и тоже обняла в ответ.
— Леон?! Что ты делаешь с этой девушкой?!
Джулия отдернулась от побледневшего Леона, и крикнула:
— Поэтому я не хочу видеть тебя! Уходи отсюда!

Джулия проснулась в холодном поте. И приснится же такое. Она начала тяжело дышать. Налила из графина воду, и дрожащими руками выпила.

— Кошмар… — прошептала она, и встала на дрожащих ногах.
На улице уже было светло, и Джулия села на подоконник.

— И приснится же… — прошептал Леон, и подошел к окну.

Джулия была в черной шляпе, кричала, плакала, а Леон обнял ее. Вдруг он услышал голос Женевьевы:

— Леон?! Что ты делаешь с этой девушкой?!

И Джулия отдернулась от него, начала что-то опять кричать, но Леон проснулся в холодном поту.
На улице уже светало. Леон понимал, что ни капельки не любит Женевьеву, но любит Джулию. Только теперь она ненавидит его за такой поступок. Она совсем маленькая, ничего не смыслит в любви, не понимает ничего, но понимает, что нельзя поступать как Леон, и нельзя прощать таких, как Леон.

Международный день писателя, который отмечается в начале марта, в этом году, как обычно, почти не отмечался. Странно, что такой праздник вообще существует, потому что — если верить самим писателям — профессия обрекает их на бесконечные мучения. Она вызывает боль, стыд, скуку, тошноту и бессонницу. От нее выпадают зубы и волосы. Это пытка и каторга. Weekend изучил, как сильно страдали великие писатели, когда дело доходило до работы, чтобы поздравить если не их самих, то хотя бы их читателей: кому муки творчества, а нам — сплошной праздник

Говорят, труден только первый шаг. Вот уж не думаю. Кажется, «первые главы» я могу писать до бесконечности. И ведь сколько их уже понаписал! <…> что делать дальше, я представляю себе крайне слабо. Джон Рональд Руэл Толкин

Это похоже на самоистязание. Зачем я полез в это каторжное писательское дело! Не понимаю! Я мог, как мой отец, заняться сельскохозяйственными машинами, разными молотилками и веялками Маккормика. Исаак Бабель

Когда пишу, я чувствую себя безруким безногим человеком с карандашом во рту. Курт Воннегут

Фото: Gil Friedberg/Pix Inc./Time Life Pictures/Getty Im

Стихов писать не могу — даже смешно о них думать. Ненавижу свое декадентство. <…> как только запишу декадентские стихи (а других — не смогу) — так и налгу. В голове много глупостей и гадостей. Александр Блок

Не знаю, что писать после деепричастия, не подберу никак главного предложения, хоть и литератор. Антон Чехов

Я начинаю писать и впадаю в то состояние, в котором находилась на протяжении двух месяцев истерии: слабость, бешеная обида на все вокруг, ночи без сна, усталость с самого утра, нервы на пределе. <…> Понятия не имею, с чего начать. Сильвия Плат

Фото: EVERETT COLLECTION / EAST NEWS

Написание — ужасное занятие, во время которого частенько выпадают волосы и гниют зубы. Фланнери О’Коннор

Мы знали с детства, что такое труд. Но никогда не представляли себе, как трудно писать роман. Если бы я не боялся показаться банальным, я сказал бы, что мы писали кровью. Мы уходили из Дворца Труда в два или три часа ночи, ошеломленные, почти задохшиеся от папиросного дыма. Мы возвращались домой по мокрым и пустым московским переулкам, освещенным зеленоватыми газовыми фонарями, не в состоянии произнести ни слова. Иногда нас охватывало отчаяние. Евгений Петров

Не клеится, не пишется, не хочется. Михаил Салтыков-Щедрин

Стал мучительно сочинять стихи о России, о «культуре», об «изгнанье». <…> Выплывают какие-то отдельные глуповатые образы: «и уходит / аллея кипарисовая в море…» или «в Богемии есть в буковом лесу / читальня…», и мне делается тошно, оскомина, муть в голове, всплывают старые, давным-давно употребленные сочетанья слов… Мне нужно ухватиться за какое-то виденье, углубиться в него — а сейчас передо мной проносятся только поддельные виденья; раздражают ужасно. Владимир Набоков

Фото: Horst Tappe/Hulton Archive/Getty Images

Ей-богу, не могу писать, кажется, как будто на каждой руке по четыре пуда тяжести. Право, не подымаются. <…> Ни о чем не могу думать, ничто не идет в голову. Николай Гоголь

Писать нечего <…>. Успокаивает лишь мысль о людях, которые страдают сильнее меня. Вирджиния Вулф

Фото: Harvard University library

Я просто сижу перед печатной машинкой и тихонько матерюсь. Пелем Гренвилл Вудхаус

Когда я пишу, я не думаю о читателе. Я думаю: «Когда же этот п… с двадцать второго этажа перестанет сверлить стену?» Это когда я в Москве. Родина знает, как закалить своих сынов. Виктор Пелевин

Я два месяца просидел над рассказиком для журнала, хотя наперед знал, что, кончив, выброшу его в корзину. Что там, сгорел бы поскорее этот дом со всеми моими рукописями, а еще лучше — и со мною. Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Я болен, писать хочется — да сам не свой. <…> От прозы меня тошнит. Александр Пушкин

Я думала, соображала — тщетно. Я ощущала ту опустошающую неспособность придумывать, которая и есть главная беда писателя, когда тупое молчание становится ответом на его тревожные призывы. «Сочинила историю?» — спрашивали меня каждое утро, и каждое утро я была вынуждена отвечать унизительное «нет». Мэри Шелли

Никакого сочинения в голове не имеется. Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: «В один прекрасный день» — потом вымарал «прекрасный» — потом вымарал «один» — потом вымарал всё и написал крупными буквами: мать! да на том и покончил. Иван Тургенев

Для меня работа писателя — это когда надо стиснуть зубы и медленно двигаться вперед: терпеливо ждешь, валяешься полдня, спишь и надеешься, что на следующий день со свежей головой дело наконец пойдет. Томас Манн

Фото: Unbekannt | TMA 3034

Бывает, во время письма ты впадаешь в ступор и слышишь голос в голове: «Нет, не то». Не жалуйся потом, что тебя не предупреждали. Рей Брэдбери

Кроме 1000 мелких хлопот надо изо всех сил всю неделю работать, писать, чтобы к пятнице все сдать и управиться. И потому с сей минуты мне предстоит дня три сущей каторги. Федор Достоевский

Чем оправдаю я то, что сегодня еще ничего не написал? Ничем. Тем более что мое состояние не наихудшее. У меня в ушах все время звучит призыв: «Приди ж, незримый суд!» Франц Кафка

Бывают минуты, когда я нахожу, что лучше бы мне никогда не писать ни одной строчки, а жить, как и все добрые, честные люди, довольные своей будничной жизнью, зарабатывать хлеб насущный и мирно дожить до могилы, не ломая себе головы ни над чем. Ганс Христиан Андерсен

Фото: Library of Congress

Я в ужасной тревоге, потому что должен повторить в третьей главе те же эффекты, что были уже во второй. Иные ловкачи с помощью ухищрений сумели бы обойти затруднение. Я же, точно вол, тяжело увязну в самой гуще, таков мой метод. <…> И не раз я приду в отчаяние, отделывая этот абзац! Эта книга угробит меня. Гюстав Флобер

Начинал до пяти пьес и бросал,— которую в начале, которую в половине. Дума-то перерастает дарованьишко и не дает ему ходу; а не писать нельзя: хоть плачь, да пиши. Вот отчего седеет голова-то. Александр Островский

Я вот всегда волнуюсь, когда иду наверх, прихватив бутылку. Там я сажусь перед пишущей машинкой и сижу минут пятнадцать. Я поднимаюсь наверх, не чтобы писать, а потому, что там машинка стоит. И если она не начинает печатать, то я понимаю, что, возможно, сегодня-то я и окочурюсь. Чарльз Буковски

Пишу о нашей любви. Это сверхъестественно тяжело. Я же просто отдираю корки с сердца и разглядываю его, чтобы записать, как оно мучается. Андрей Платонов

Пытаюсь писать стихи. Убожество выходит! Иван Бунин

Я садился за стол и хотел писать. Я клал перед собой бумагу, брал в руки перо и думал. Я знал, что мне надо написать что-то, но я не знал что. Я даже не знал, должны это быть стихи, или рассказ, или какое-то рассуждение, или просто одно слово. Я смотрел по сторонам, и мне казалось, что вот сейчас что-то случится. Но ничего не случалось. Это было ужасно. Если бы рухнул потолок, было бы лучше, чем так сидеть и ждать неизвестно что. Даниил Хармс

Проблема не в писательском блоке, а в том, что постоянно отвлекаешься. <…> Меня зовут то в Южную Африку, то в Дубай — ну кто откажется от бесплатной поездки в Дубай? Джордж Р.Р. Мартин

Летом неохотно работается. Нет ощущения приближающейся смерти. <…> Единственное, что остается, если взялся за роман,— это во что бы то ни стало довести его, проклятый, до конца. Эрнест Хемингуэй

Фото: Alamy/TASS

Люди, с писательской работой не знакомые, думают, что можно очень удачно сочинять, если хорошо выспался, погулял, подышал свежим воздухом, сел у окна и любуешься пейзажем. На это большинство писателей ответят воплем: «Ничего не сочинишь!» Тэффи

Вчера был день моего рождения. Итого, минул целый год, а творческих свершений как будто едва прошел месяц. О печаль и стыд… я ничего не сделал! Сэмюэл Кольридж

Писал ночью. Накорябал на скорую руку черт знает что. Противно читать. Михаил Булгаков

Я не пишу ничего — не могу! <…> Я способен только грызть себя, чем и занимаюсь со всеусердием, не только наяву, но даже и во сне. Николай Лесков

Каждый день я добросовестно сижу — я сижу по восемь часов, сижу и все. За это время я пишу от силы три предложения, которые стираю, прежде чем в отчаянии встать из-за стола. Иногда приходится взять себя в руки и напрячь все силы, чтоб не начать биться головой о стену. Я хочу выть до пены изо рта, но не позволяю себе. Джозеф Конрад

Я был не в состоянии писать и мог только дремать да потягивать лимонад. Чарльз Диккенс

Фото: Samuel Hollyer / Library of Congress

Наступает уныние, которое нельзя излечить ничем. Страница перечеркивается, берется новый лист и в правом углу пишется в десятый раз за сегодняшний день цифра 1. Юрий Олеша

Беру программу романа, но надежды писать у меня мало: потому что герой труден и необдуман, и притом надо начинать. Если напишу начало, то когда будет конец? Иван Гончаров

Самая приятная вещь в жизни писателя — это ждущая тебя пустая страница. Самая кошмарная вещь в жизни писателя — это ждущая тебя пустая страница. Джоан Роулинг

Писать не могу — пойду косить. Лев Толстой

сойди и погляди, непогрешим, на нас, не соблюдающих режим, неловких, не умеющих молиться, поумиляйся, что у нас за лица, когда мы грезим, что мы совершим мы купим бар у моря. мы споем по телеку о городе своем мы женимся на девушке с квартирой кури и ничего не комментируй уже недолго, через час подъём как горизонт погаснет там, вдали, ничком, с ноздрями, полными земли мы все домой вернемся, пустомели мы ничего предвидеть не умели мы всё могли ******************************** «Тут соло, про тебя второй куплет». Ей кажется, ей триста сорок лет. Он написал ей пять влюблённых песен. Она кивает, пряча лоб во тьму, И отвечает мысленно ему, Но более себе: «Труха и плесень». Он зной; зарница; певчее дитя. Он, кажется, ликует, обретя В ней дух викторианского романа. И поцелуи с губ его текут, Как масло ги, как пенье, как лоскут Соленого слоистого тумана. Июль разлёгся в городе пустом Котом и средоточием истом И все бульвары сумерками выстлал, Как синим шелком; первая звезда, Как будто кто-то выстрелил сюда: Все повернули головы на выстрел. Спор мягкости и точного ума, Сама себе принцесса и тюрьма, Сама себе свеча и гулкий мрамор, Отвергнутость изжив, словно чуму, Она не хочет помнить, по кому Своим приказом вечно носит траур. Она его, то маясь, то грубя, Как будто укрывает от себя, От сил, что по ночам проводят обыск: Ни слова кроме вежливого льда. Но он при шутке ловит иногда Её улыбки драгоценный проблеск. Ее в метро случайно углядев, Сговорчивых и дерзких здешних дев Он избегает. Пламенем капризным Пронизанный, нутро ему скормив, Он чувствует какой-то старый миф. Он как-то знает, для чего он призван. Так циферблат раскручивают вспять. Дай Бог, дай Бог ему досочинять Ей песни эти, чтоб кипело всё там От нежности прямой, когда домой Она придет и скажет «милый мой» И станет плакать, будто в семисотом. ********************************* летние любовники, как их снимал бы лайн или уинтерботтом брови, пух над губой и ямку между ключиц заливает потом жареный воздух, пляшущий над капотом старого кадиллака, которому много вытерпеть довелось она движется медленно, чуть касаясь губами его лица самой кромки густых волос послеполуденный сытый зной, раскаленный хром, отдаленный ребячий гогот тротуары, влажные от плавленого гудрона и палых ягод кошки щурят глаза, ищут тень, где они прилягут завтра у нее самолет и они расстаются на год видит бог, они просто делают все, что могут тише, детка, а то нас копы найдут или миссис салливан, что похлеще море спит, но у пирса всхлипывает и плещет младшие братья спят, и у них ресницы во сне трепещут ты ведь будешь скучать по мне, детка, когда упакуешь вещи когда будешь глядеть из иллюминатора, там, в ночи… — замолчи, замолчи. пожалуйста, замолчи. ******************************************* Кэти Флинн, пожилая торговка воспоминаниями, обходительна и картава. Ее лавочка от меня через три квартала, до ремонта велосипедов и там направо. Свой товар Кэти держит в высоких железных банках и называет его «отрава». Моя мать ходила к ней по субботам за пыльной баечкой об отце или о моем непутевом братце, О своих семнадцати и влюбленном канадце, полковнике авиации, Или том, что мне десять, я научился свистеть и драться И стреляю водой из шприца в каждого несчастного домочадца Когда я был остряк и плут, кучерявый отличник, призер ежегодных гонок, Я смеялся над Кэти Флинн, хотя хлеб ее, в общем, горек. А сегодня мне сорок семь, я вдовец, профессор и алкоголик. Все воспоминанья — сухая смесь, растираешь пальцами, погружаешь лицо в ладони, И на сорок минут ты в той самой рубашке, и тем июлем, на том же склоне, С девушкой в цветном балахоне, маленькие колени, — Только на общем плане. Моя радость смеялась, будто была за смертью и никогда ее не боялась. Словно где-то над жизнью лестница, что выводит на верхний ярус. Кэти Флинн говорит: «Сэг’, вы доведете себя до пг’иступа», и я вдруг ощущаю старость. И ухмыляюсь. *************************************** океан говорит: у меня в подчиненьи ночь вся, я тут верховный чин ты быстрее искорки, менее древоточца, не знаешь принципов и причин сделай милость, сядь и сосредоточься, а то и вовсе неразличим сам себе властитель, проектировщик, военный лекарь, городовой, ни один рисунок, орнамент, росчерк не повторяю случайный свой кто не знает меры и тот, кто ропщет, в меня ложится вниз головой ну а ты, со сложной своей начинкой, гордыней барина и связующего звена будешь только белой моей песчинкой, поменьше рисового зерна, чтобы я шелестел по краю и был с горчинкой, и вода была ослепительно зелена ****************************************** когда буря-изверг крошит корабли пусть я буду высверк острова вдали — берега и пирса, дома и огня; океан скупился показать меня. чаячьего лая звук издалека, ракушка жилая едет вдоль песка, и гранат краснеет вон у той скалы, и вода яснее воска и смолы — так, что служит линзой глянувшим извне и легко приблизит, что лежит на дне. мрамора и кварца длинны берега, и в лачуге старца суп у очага. век свеча не гасла у его ворот. вёл густого масла этот резкий рот, скулы и подглазья чей-то мастихин, и на стенке вязью древние

Я, меж тем, когда-нибудь неизбежно состарюсь и буду либо чопорной викторианской тетушкой в юбке-рюмочке, с сумочкой-конвертом на застежке и шляпке, прости Господи, что при моем росте будет смотреться не столько смешно даже, сколько угрожающе; такой, старой девой с кружевными ночными сорочками до пят, параноидальным порядком в квартире, с толстой кошкой, с гладкой прической, сухим брезгливым ртом, болезненно прямой спиной, целым букетом сексуальных перверсий; либо грустной такой, одрябшей русской теткой с губами книзу и оплывшими глазами, на которых не держится ни один карандаш, растекается синяком; сыном-неудачником, гражданским мужем-художником; у меня будут большие шершавые руки со старческой гречкой, в крупных серебряных кольцах; я буду испитая и с брылями; еще, может быть даже, не свои зубы, с такой характерной просинью на деснах; но про это даже думать страшно.
Больше всего мне хочется оказаться впоследствии поджарой такой, бодрой лесбиянкой под полтос, с проницательным взглядом и ироничным ртом; полуседой ежик, может быть; вести саркастически бровью и отпускать комментарии сквозь вкусный самокруточный дым; у меня будет такая девица, лет тридцати, худая и резкая в жестах, как русская борзая; с каким-нибудь диким разрезом глаз, может быть, азиатка; громким, заразительным хохотом; черной глянцевитой короткой стрижкой; мы будем скорее похожи на мать и сына-подростка, чем на пару; дадим друг другу дурацкие какие-нибудь односложные прозвища, Ви, Ро, Дрю, Зло, что-то такое; общаться будем на характерном таком влюбленном матерном наречии, драться подушками; и ни до кого нам не будет дела.
Вероятно, у меня будет сын Сережа, тот самый, лет двадцати пяти; может случиться, что девочку-азиатку я отобью как раз у него, мне рассказывали такие случаи; он, впрочем, будет не особенно в обиде, скорее, будет преподносить это как пикантный семейный анекдот, будет такой, красивый рослый раздолбай с челкой, в низких джинсах, с металлической цепью для ключей на боку; я буду его страшно любить и страшно же стебать, он у меня вырастет тот еще словесный фехтовальщик; может быть, он как-нибудь приедет к нам с блеклой какой-нибудь блондиночкой, которую я ни за что не отследила бы на улице, приедет неожиданно серьезный, с другим каким-то, не своим голосом, в глаза не смотря, и тут меня сложит нежностью и ужасом, такой большой сын у меня, черт, ну надо же, такой большой, и отныне мне совершенно не принадлежит.
— Ро, — буду тыкаться я потерянно в затылок своей подруге, — Ро, он женится же, этот идиот. Ро, какое я старье. Она ведь даже не смеется никогда, Ро, что он нашел в ней, разве это мой сын. Я же ему всегда говорила, что нельзя спать с человеком, который не может тебя рассмешить.
И даже, может, позвоню его отцу, фактурному такому дядьке лет пятидесяти пяти, наполовину армянину, большой любви молодости, с которым мы хорошо когда-то пожили лет пять, даже не успели друг другу опротиветь, и буду курить в трубку и вопить, и наверняка буду звать его по отчеству, как сторожа, или по фамилии, потому что это фамилия сына:
— Маноян! Ты можешь себе представить, ее зовут Таня, и она вся просвечивает. Маноян, это наш с тобой сын разве? Разве у меня была такая постная рожа в двадцать пять лет, как у этой девицы? Да я была такой порох, что вылетали стекла, ты же помнишь; я не понимаю этого, Маноян. Он тебе покажет ее, ты только совладай с лицом.
Но виду, конечно, не подам; благословлю; Таня, вполне возможно, окажется славной девушкой; Сереже просто не нужна будет еще одна такая веселая безумица, как мать, он найдет себе омут потише и поспокойней.
Внуков своих не представляю совсем; знаю только, что буду тогда много думать о собственной матери, которую к этому моменту давно похороню, и жалеть, что нельзя ей показать этакой красоты.
Буду, вполне возможно, признанная звезда чего бы то ни было, станут периодически звать экспертом в какие-нибудь ток-шоу; узнавать продавщицы или таксисты; внука смогу устроить в какой-нибудь хороший лицей по давнему знакомству с директрисой, которой окажется, например, Заболотная. Мою внучку будут периодически притаскивать в ее кабинет на переменах и жаловаться, и Заболотная будет смотреть на нее поверх очков-половинок и говорить:
— Маноян, Вы полагате, Ваша семейка попортила мне мало крови?..
У нее тоже когда-нибудь будут внуки, вот же ведь, и может статься, я уже сейчас знаю, какая будет у них фамилия.
И может быть, каким-нибудь душным, разварившимся августовским полднем, избыточным, зеленым, солнечным и пыльным, я сяду где-нибудь в центре, на летней веранде хлопнуть пару мохито между встречами, буду сидеть, качать ногой в нелепой яркой босоножке, и щуриться, и вдруг увижу толстого, большого, совершенно седого Мужчину через пару столиков от себя.
— Как я соскучилась, татарская морда, — громко скажу я воздуху, глядя перед собой, и периферическим зрением увижу, как он дернулся и озирается по сторонам, — какие же ты отъел себе необъятные щеки, Сладкая Тыковка. Вероятно, она печет отменные пироги.
— Не говори, — хохотнет Мужчина через два стола, и, натурально, звякнут стаканы.
— Пригласил бы разок, на пироги-то.
— Ды ты отобьешь ее у меня, старая курва, — крякнет Мужчина и сыто вытянет губы, — а я стал неповоротлив уже для поисков новой жены.
А прошло ведь тридцать лет, подумаю я, тридцать гребаных лет. У тебя вон пузо и целый выводок кареглазых, у меня вон сын женится. Тридцать лет, слушай, а вон у тебя эти ямочки, и эти же брови, которыми ты одними мог разговаривать без помех.
— Даже не думай, — процедит Мужчина, сделавшийся с годами проницательным как шаман, — она тебя если увидит, она мне потом проест всю плешь.
— Тыква, я играю в другой лиге, ты же знаешь, ты же видел Ро.
— Ро не Ро, а глаза у тебя, Вера, блядские.
Тут я, конечно, буду смеяться; потом расплачусь по счету и надену такие, зеркальные солнечные очки, как у Терминатора или американского копа восьмидесятых годов прошлого столетия.
— Зараза, — скажет Мужчина веско, припомнив, что именно такие я носила каким-то очень давним летом, сойдет по ступенькам веранды, приобнимет, чмокнет в макушку, да и пойдет к машине тяжелым уверенным шагом.


FILED UNDER : Статьи

Submit a Comment

Must be required * marked fields.

:*
:*